- Не надо – шепнула я в ответ и неуверенно положила дрожащие пальцы на его ладони, которые уже достигли последней пуговицы на моей окровавленной блузке. – Пожалуйста, не делайте этого – почти всхлипнула я. Что со мной стало? Бог мой, кто бы видел, что со мной стало.
- Ты вся в крови. Это надо отмыть. – Владимир стянул с моих зажатых плеч блузку. – Давай. Залезай в ванну. – Владимир поднял меня на ноги, но я вся сжалась и не шевелилась, опустив голову.
- Пожалуйста. Не надо. Я не хочу – замотала я головой, незаметно избавляясь от его рук.
- Василиса, я не собираюсь тебя трогать. Я лишь хочу отмыть с тебя кровь.
- Я сама. Я сама. Хорошо? Пожалуйста. Я сама все сделаю. Не надо. – лепетала я, не поднимая головы и закрываясь от него всеми фибрами. Отталкивая от себя.
В итоге я осталась одна. Он не возражал. Я, все еще опасаясь непонятно чего, закрыла дверь на замок. В душе я провела не меньше сорока минут, хорошенько отмывая всю себя от крови и страха, что пропитал мою кожу. Когда я вышла из душа, завернутая в мужской банный халат, без намека на белье (а куда деваться, все в крови), я обнаружила, что уже семь вечера. Сколько это все продолжалось? Черт возьми. Сколько я пролежала в ванной? Какой-то капец.
Владимир был в гостиной. Он с кем-то негромко говорил по телефону. Я не стала ему мешать и ушла в спальню. Села на кровать и снова залипла. Я даже не заметила, как это произошло. После смерти родителей я в таком состоянии проводила долгие часы. Точнее как. Месяц я рыдала взахлеб до тех пор, пока не случился окончательный нервный срыв, Маша вызвала скорую и мне прописали лошадиную дозу транквилизаторов. Сколько я тогда пила всевозможных таблеток… Маша выдавала мне их. И она никогда не оставляла меня одну. Она очень боялась, что я покончу с собой. Таблетками, ножом, выпрыгну с балкона. Но у меня хоть и были мысли об этом, я всегда себя контролировала. Я знала, откуда эти мысли. Я знала, что это боль. Знала, что она утихнет. Через много лет утихнет. Бывали моменты, когда становилось невыносимо, тогда я себя резала. Не запястья, не вены, я же не дура. Моей целью были не шрамы и показные страдания, мне просто необходима была достаточно сильная физическая боль, которой бы я могла выбить моральную. Я резала бедра. Больше царапала кончиком ножа, чем резала. Вдавливала его в себя. Неглубоко, я же не хотела хромать. Но я создавала себе продолжительные болевые ощущения. Так было легче. Иногда я сбивала кулаки в кровь. Это было еще лучше. Я выплескивала боль через удары в стену. Я била и била до кровавых отметил на разделочной доске, которую вешала на стену. Маша уже перестала обращать на это внимание, потому что знала, мне так легче. Она сама тоже страдала, но ее страдания были другими и справлялась она по-другому. Она много пила. И рядом с ней был Гриша. Она могла найти там поддержку и утешение. Она ревела, пила и забывалась. И так две долгие недели. Потом стало отпускать. Точнее Гриша стал приводить ее в чувства. Я же никому не открывалась. Никто не видел мою боль. Я никому не позволяла. Первый месяц лежала со сломанной ногой. По-моему, несколько раз меня останавливала Маша, когда я пыталась ее нахер доломать. Но я перестала это делать. Прошло два месяца. Я научилась делать вид, что в порядке. Я даже виделась с какими-то друзьями. Я знала, начнется универ и надо держать себя в руках. Я не хотела ни с кем делиться этим, потому что меня бы жалели. И я заперла эту боль глубоко внутри себя. Да, она яростным зверем прорывалась обратно, но чаще всего мне удавалось справиться, хотя бывали исключения.
Нашла работу, переехала на съемную квартиру Маши и Гриши. Они уехали. Машка плакала, не хотела уезжать. Я же договорилась с Гришей, что он заберет и ее и позаботится о ее новой счастливой жизни. В те два месяца я выросла лет на пять. Гриша все понял. Он тоже беспокоился, как бы я с собой чего не сделала, но я не сделала. Я пообещала им и не покончила с собой. Я просыпалась, училась, работала, снова училась и спала. Я тогда похудела килограмм на десять. Бабушка приезжала, наверное, каждую неделю. Она хотела жить у меня, типа помогать, пока я, возможно, резковато не отшила ее. Не хватало мне еще с ней возиться. Она очень добрая, заботливая, но жалостливая, суетливая и навязчивая до невозможности. Я же в тот момент превратилась в робота. Мне было не до нежностей и не до внимания к старикам. Такая я вот сука. Я не могла. Я закрылась и превратилась в очень жесткого, серьезного человека, готового на тот момент, наверное, одним своим взглядом кого-нибудь придушить. И бабушка уехала. Звонила мне, но я общалась сухо. Наверное, она тогда обижалась. Конечно, я потом ей все объяснила и извинилась, но… да, я не должна была так себя вести, но веди я себя по-другому, позволяй этой всеобщей жалости накрыть меня, я бы покончила с собой. Поэтому нет, я не жалею. Это был единственный путь на тот момент. Родители мамы тоже сначала часто звонили, потом по обыкновению почти перестали. Раз или два в месяц – это их максимум. Ну они хотя бы не одни. У них там внуки, у них младший сын. А маму они редко видели, но любили. Конечно, любили. А вот папины родители… они были там одни. Им было тяжело. Папина младшая сестра помогала им, конечно. Мне пыталась – психологичка недоделанная, себе бы помогла. Я с ней поругалась. Очень сильно однажды поругалась. Сказала те вещи, каких не следовало. Но это был период, когда я была роботом и мне было плевать на ее чувства. Жалею? Наверное. Но менять ничего не хочу. Пока не хочу. Не готова. Я отлично справляюсь сама. Настолько привыкла решать проблемы сама. Настолько привыкла действовать в одиночку и не пускать никого в свою жизнь, что сделала больно человеку, который искренне пытается помочь мне и позаботиться обо мне. Я просто не привыкла просить помощи. Я не привыкла быть слабой. Мне это не нравится. Я не стою в темном углу, когда решаются мои проблемы. Я их сама решаю и никого к ним не подпускаю, искренне считая, что никто кроме меня не справится и не сделает так как нужно.