Тут его опять могло снести на французскую историю, поэтому я перебила и сказала, что про замки — в следующий раз.
— Случайно получилось, — каялся Саша, — что Майя приняла меня за ученого, преподавателя истории.
«Ничего случайного, — подумалось мне, — на эти грабли любая наступит, сама грешна».
— А дальше пошло-поехало, — продолжал Саша. — Одно вранье тянет за собой другое. Ухожу в рейс, Майечка спрашивает: «У тебя командировка во Францию?» Бурчу в ответ как бы положительно. Я по характеру не лжец, а тут увяз по уши. Вчера на техобслуживание нужно было машину ставить. Знаете, что Майе сказал? Тьфу, попутала нелегкая! У меня, говорю, заседание кафедры. Финиш! Врать любимой женщине!
«Любимой — это хорошо, — отметила я. — И бросать ее, судя по всему, он не собирается. Майке чихать на профессию избранника, был бы человек хороший. Но успокаивать Сашу раньше времени не стоит».
— Отвратительно, — скривилась я. — Отвратительно начинать отношения с лукавства.
— И я о том же! Помогите, Лида, посоветуйте. Как мне перед Майей открыться? Она очень обидится?
«Совершенно не обидится. И сказать надо прямым текстом: я водитель автобуса. Разве шофер не может быть историком-любителем?»
— Саша! Хочу, чтобы вы мне ответили на ряд вопросов.
— Готов.
— Алименты платите?
— Да. У меня сын от первого брака, Сережка, одиннадцать лет. Если не в командировке, беру его каждые выходные. Майя знает.
— Почему с женой разошлись?
— В двух словах не сказать. Но если обтекаемо — не сошлись характерами.
— Она замучила вас своим вниманием, заботой, вечной покладистостью, готовностью стоять на задних лапках?
— Ничего подобного! — удивился Саша. — Таня, первая жена, считает себя очень красивой. Мечтала быть моделью или поп-звездой. Не получилось, вышла замуж за шофера. И все виноваты, и на жизнь обижена, и в вечной депрессии, из которой ее надо вытаскивать. А если не вытаскиваешь, закатит истерику. Смотрит телевизор, там певицы или актрисы, Таня зубами скрипит от зависти: почему им повезло, а ей — нет, она не хуже смотрелась бы, лучше пела, танцевала, одевалась. Меня называла идиотом и неудачником.
— Сколько терпели?
— Десять лет.
— И как вырваться удалось?
— Сам удивляюсь. Пить стал. Только хуже стало — Сережка видел, пугался меня пьяного. Потом как взрыв: или режу сейчас, или погибну. И все бросил: пить, курить, жену. Вам покажется странным, но мое хобби — увлечение историей — здорово поддержало. Я не один такой, не уникум. В библиотеке познакомился с мужиком, фанатом «Слова о полку Игореве». Он литературоведов за пояс затыкает. Ходит на научные конференции, задает каверзные вопросы, уличает докторов и кандидатов в невежестве. А сам простой инженер-электрик.
«Чего только в жизни не бывает, — подумала я. — Так, глядишь, пекари станут любителями-аптекарями, а синоптики музыкальными критиками. Важно правильно выбрать Гошке профессию. То есть он самостоятельно, конечно, должен выбрать, чтобы потом не мучиться».
Пока же самое выгодное занятие с точки зрения нашего сыночка — сдача бутылок. Во время прогулок видел, как бомжи бутылки по парку собирают, заставил отца проследить их путь до пункта приема стеклотары. И восхитился:
— Хорошая работа! Погулял и денежки получил.
Максим, отец называется, Гошку не разубеждал. Напротив, сказал, что есть и другие легкие занятия. Чистить карманы прохожим, например. Две минуты — и ты богач.
От таких антипедагогических рассуждений меня чуть к потолку не подбросило:
— Ты чему ребенка учишь?
— Гошка, чему я тебя учу? — повернулся к сыну Макс.
— Не доверять первым воспоминаниям! — отчеканил малыш.
Мои брови полезли вверх от удивления.
— Впечатлениям, — поправил Максим сына.
— Но говорить-то о них можно? — попросил завоспитанный ребенок.
— Можно, — благодушно позволил отец.
Тряхнув головой, продолжила допрос Саши.
— Как вы относитесь к Майе?
— Не думал…
— Зрасьте!
— Не думал, что когда-нибудь встречу подобную женщину. Она совершенно уникальная, теперь таких не делают. Хотя в средневековой Франции, на фоне поголовной распущенности, были…