Кстати, другой раз и другой подруге (я опять подслушивала) мама втолковывала противоположное: коль ты мужняя жена, храни верность, как бы ни тянуло в сторону. Рассуждения о вывихах и переломах в маминой речи, правда, тоже присутствовали.
Максим открыл дверь автомобиля и сел рядом со мной. Не успел слова сказать. Меня прорвало. Мельком глянула на мужа, прекрасного до остановки дыхания, упала ему на грудь и разрыдалась так, словно получила точное известие о конце света.
Вряд ли существует мужское сердце, способное не растопиться под горячим водопадом женских слез. Мое собственное сердце, наконец, заколотилось в учащенном ритме. Стенала и рыдала я — будь здоров! Как выплескивала гадость, которой нечаянно наглоталась. И при этом умудрялась твердить одно и то же.
— Не могу, не могу без тебя…
Вой, слезы градом и снова:
— Без тебя не могу, не могу, не могу…
Секундный вздох, набрала воздуха и опять:
— Не могу, не могу, не могу…
Так истерила-убивалась, что милиционер услышал, постучал в окно. Максим опустил стекло.
— С вашей женой все в порядке? — спросил добрый постовой.
— Да, спасибо! — ответил Макс.
И при этом! При этом поглаживал меня по спине, бормотал что-то ласковое, уткнувшись в мою макушку.
То был момент истинного счастья. Выплакаться на груди любимого мужчины — громадное удовольствие. Согретой теплом его рук, почувствовать себя великой драгоценностью. Драгоценностями не швыряются. Значит, и будущее мое лучезарно. А пока порыдаем всласть, коль все трудности позади.
Рано радовалась. Плакала и радовалась — звучит абсурдно. Но Макс как-то сказал: «Что в женщине не абсурд, то скучная рутина».
Водный запас у меня не кончился, минут на пять еще хватило бы.
Макс не выдержал, захватил меня за плечи, отстранил:
— Успокойся! Ты уже выдала годовую норму осадков.
Зеркало заднего вида мы сбили. И в нем мельком я увидела себя. Физиономия! Дорогая косметика, которой положено сидеть на месте даже при глубоководном погружении, после рыданий и елозанья по Максовой куртке растерлась по лицу жуткими мазками. Черная тушь для ресниц, пудра, румяна, губная помада — все это смешалось на щеках, на подбородке, на лбу, будто я клюкнулась носом в палитру безумного художника. Но грязный вид меня не расстроил. Напротив, чумазая, я выглядела трогательно.
И Максим смотрел на меня… Когда писатели пишут про свет из глаз, они конечно, перебарщивают, поскольку глаза все-таки не лампочки. Что же тогда лилось из добрых, ласковых глаз Максима? Не знаю. Но от того, как он смотрел на меня, становилось невыносимо хорошо. Продолжая всхлипывать, я радостно заурчала, голосовые связки принялись издавать булькающе-счастливые вибрации.
Что последует дальше, было ясно. Сейчас Максим поцелует меня — долго, протяжно, вкусно, чарующе. И это слияние окончательно уничтожит нашу нелепую размолвку. Потом муж нехотя оторвется от моих губ, постарается за шутками скрыть охватившее его волнение, достанет влажные салфетки и будет вытирать мое лицо. Возможна другая последовательность — сначала салфетки, потом поцелуи.
Моим мечтам-прогнозам не суждено было сбыться. Максим пристально и любовно смотрел на меня, но вдруг бровь его дернулась, слегка нахмурился.
Он спросил:
— Меня гложут смутные сомнения, как говаривал Иван Васильевич. Ты убивалась по мне или другой повод имелся?
Что-то выдало меня, подтвердило догадку мужа. Хотя, казалось, кроме безграничной любви к Максиму, у меня других чувств не осталось.
Он склонил голову, посмотрел на часы. И когда поднял глаза, у него было уже совершенно другое лицо. Рабочее, служебное, лицо человека, которому досаждают с глупостями, когда требуется сосредоточиться на серьезных проблемах.
— Через полчаса у меня важное совещание, — сказал Макс. — Я попросил бы тебя…
— Погоди! Ты не понял, ошибся! У меня никого нет! Ничего не было! Ты напридумывал!
Он пожал плечами, как бы недоумевая бурным эмоциям по ничтожным поводам.
— Майка рассказала про твои подозрения. Они нелепы, они…
— Девочки! Вы вольны фантазировать на любую тему. Но! На будущее: Лида, я попросил бы не врать про свои несчастья, не беспокоить моих коллег и не срывать меня с места. Когда тебе очередной раз взбредет в голову на пустом месте устраивать истерику, вспомни сказку про пастушка. Он кричал: «Волки! Волки!», и всем надоело прибегать. Когда явились настоящие волки, они пастушка скушали. Ясно выражаюсь?