— Что-либо вам должна?
— Иди уж, отелла в юбке, — перегнувшись через меня, дернул за рычажок и раскрыл дверь гаишник.
А второй, Петя, сказал на прощание:
— С Новым годом!
— Спасибо, ребята! Пусть вам повезет!
Они не уехали, пока я не вошла в парадное. В Майкину квартиру не звонила, имелись ключи. Майка живет на третьем этаже. Ступеньки, которые я преодолевала, были сродни дороге на Голгофу.
Перед дверью застыла. Вдруг возник вопрос: «А зачем ты хочешь испортить праздник любимой подруге и не менее любимому мужу? В прошлом любимым».
И тут в соседней квартире грохнул мощный хохот: женские, детские, мужские голоса, сливаясь и резонируя, взорвались, покатились радостным цунами, чуть дверь не вышибли.
Все счастливы, одна я — не пришей кобыле хвост? Врете! Живой не дамся, меня не растоптать.
Давила на кнопку звонка, пока не выскочила Майка.
Одета во что-то фиолетовое, обильно усыпанное блестками. Прическа «магазинная» (так прежде мы называли результат усилий парикмахерш), макияж — парадный. И ничуточки: ни грана, ни штриха, ни намека — на раскаяние, сожаление или проглоченный позор.
Счастливая морда. Тянет меня в квартиру, целует, обдает запахом духов, которые я подарила ей в прошлый Новый год, стаскивает с меня полушубок и при этом восклицает, повторяясь и «а»-кая.
— А я говорила, говорила. А они не верили, сомневались. А ты приехала, а ты приехала. А как я волновалась, никто не знал, а все видели. Ой, Лидусенька, а я верила, а ты не подвела, а как я боялась! А у нас — как на похоронах. Саша давно просит за старый год выпить, а я не разрешала без тебя, а год уже кончается. Лидочка, прости меня, но я Максу обещала молчать. А он жил у меня все это время. А ты пришла, помнишь, хотела шаль напонос из шкафа достать, а я только-только успела вещи туда Макса затолкать.
— Почему он здесь жил?
— Потому что говорил, будто тебе надо выбор сделать.
— Какой выбор?
— Между ним и еще… другим… Но, Лидуся, я как могла, каждый день, доказывала Максу, что любовника у тебя нет.
— Обманщики!
— Мы хотели как лучше, Макс хотел.
— В кошки-мышки со мной играли!
Правда открылась внезапно. Ликования, однако, я не испытывала. Только пустоту, вакуум. Был вакуум плотный, из стекловаты, стал вакуум, сквозняком продуваемый.
Тут нет ничего удивительного для того, кто хоть раз испытал осуществление мечты. У меня бывало в сессию, на экзаменах в университете. Зубрю, зубрю, головы от учебников не поднимаю. Чем больше зубрю, тем лучше понимаю, что охватить предмет полностью невозможно, что завалить меня — пустяковое дело. На экзамен иду, как на закланье. Получаю пятерку, выхожу из аудитории — на душе пустота, вовсе не радость. Если чего-то страстно хочешь, когда получаешь, не ликуешь, а переживаешь странное бессилие.
Оттолкнув Майку, я прошла в комнату.
Елка в огоньках, праздничный стол с пирамидами салатов и блюдами с заливным, с хрустальными фужерами, еще Майкиной бабушки, приданое на первую свадьбу, которые выставляются только по особым поводам — все это я отметила боковым зрением, мельком. Декорации спектакля. Я сейчас вам устрою представление!
Бессилие победителя таит гигантский потенциал.
Максим. Собственной персоной. Без пиджака, но в сорочке с галстуком.
Господи! До чего же он прекрасен, мой муж! Не смотреть, не отвлекаться, не расслаблять грозную физиономию!
Тут и Саша, водитель, историк, черт его разберет, привстал, здоровается, спрашивает:
— Теперь-то выпить можно?
Но главное и потрясающее: МАМА! Моя мама здесь!
Про грозную физиономию мгновенно забыто. Я неслась через препятствия, через стулья и кресла, чтобы броситься на шею маме.
Она приняла меня в объятия, которых теплее, уютнее, разумнее и сердечнее быть не может. Что стану делать, когда мама умрет? Кому на грудь брошусь?
Я не плакала с той встречи с Максимом, когда мы сидели в моей машине, в день, когда мне открылась сущность Назара.
А тут я разрыдалась! Прорвало.
— Сюрприз удался, что и говорить, — растерянно сказала мама.
Если женскую душу представить себе пашней, которую накапливаемые страхи, подозрения и ужасы, как зной, вынуждают рассыхаться и трескаться, то слезы — лучшее спасение для пашни, она же женская натура.
Сие заключение принадлежит Максиму.
— У меня не осталось своих мыслей! — рыдала я на груди у мамы. — Только его заключения. Мамочка, он меня бросил! Ушел к другой, я умираю!
Это было сильным преувеличением. Но должна же я выплакать свои ошибочные страдания.