Кошка решила попробовать сменить тему.
— А мне показалось, — тихонько сказала она, — что когда дрезина отъезжала, под нее девушка спрыгнула, прямо на пути.
— А-а, — не удивившись, сказал Никита, — в красной шали, что ли?
— Да. Откуда ты знаешь? Эта шаль так и летела за ней — словно крыло, — вздрогнула Кошка.
— Обычное дело — привидения, — охотно разъяснил Никита. — Ее тут видели уже. Самоубийца, наверное, вот и не может успокоиться. Тут еще и не такое бывало. Часовые рассказывали — однажды ночью целый траурный поезд мимо проехал. Тихо-тихо — без гудка, без огней… Просто выехал из туннеля паровоз старинный, тянущий открытую платформу. А на ней, прикинь, гроб открытый стоял, весь венками и еловыми лапами заваленный, цветами усыпанный! И лежал в нем мужик в черном пальто, с небольшой бородкой, торчавшей вверх. Проехал поезд вдоль всей станции и снова в туннеле скрылся. Откуда ехал, куда делся, — никто не узнал, спрашивали потом — на следующей станции его не видели. Часовым дали по три дня отгулов, налили спирта и велели языком не трепать. Да только рты народу разве позатыкаешь? Лично я думаю, что это как-то было связано со штурмом Комсомольской радиальной. Потому как произошло вскоре после этого. Слыхала, небось, о тех событиях? Когда наши коммунистов штурмовали? — понизил он голос.
Кошка мало что слышала об этом, но, на всякий случай, кивнула.
— Вот я и думаю, — сказал Никита, — что был то, на самом деле, поезд-призрак с Красной ветки. Просто не туда заехал. А может, нарочно был послан, в напоминание и наказание… Так что ты решила, Катя? Останешься со мной?
— Да я не могу… — начала было Кошка. Никита нахмурился:
— Я бы на твоем месте крепко подумал, Катя, прежде, чем отказываться. Уж больно ты разборчивая в твоем-то положении. Себя надо помнить. Я вон тебя с довеском готов взять — это не всякий тебе предложит. Я мужчина самостоятельный, обеспеченный. А ты, Катя, сдается мне, врешь. У тебя, наверное, и мужа-то никакого никогда не было. Обманул, небось, мужик и бросил с пузом. Но я не мелочный, Катя. Я готов тебя простить. Так что пока не поздно, подумай хорошенько, прежде чем от своего счастья отказываться.
У Кошки отвисла челюсть. Теперь ее еще и во вранье обвинили — а она ни слова толком и сказать-то не успела, все больше молчала и кивала.
Тут, к счастью, Павлик у нее на руках захныкал.
— Ой, он, наверное, снова есть хочет!
— Так покорми его.
— Мне нечем, — пробормотала она.
— Молока, что ли, нету? Это тут часто бывает, — авторитетно заявил Никита. — Питание неважное и все такое. Посиди тут, а я поищу кого-нибудь, кто может помочь.
Подождав чуть-чуть после его ухода, Кошка быстро выбралась из палатки и поспешила к перрону. Дрезина уже стояла там, она торопливо уселась и все оглядывалась — не догоняет ли ее новый знакомый? Наконец дрезина тронулась, и Кошка облегченно вздохнула. Ей казалось, что осталось совсем немного.
Глава 15
КТО ТЕБЯ НАНЯЛ?
Кошку схватили на Краснопресненской. Там, где чуть ли не на каждой колонне были развешаны изображения Нюты — Победительницы Зверя, где ей уже показалось, что теперь она в безопасности. С младенцами на руках сопротивляться толком Кошка не могла, хотя кому-то все же неслабо заехала ногой по коленке — месяц теперь будет хромать, не иначе.
— Чего вы от меня хотите?! — кричала она, хотя на самом деле понимала — то, что так долго удавалось избегать ареста, можно объяснить только чудом. Но как они догадались? На чем она прокололась? Кошка решила молчать до последнего и сначала узнать, что ей предъявляют. Но Павлик и второй малыш, что будет с ними в тюрьме? Кошка лихорадочно твердила стражам, пока ее вели через всю платформу:
— Мне нельзя в тюрьму. У меня дети грудные. Они не выдержат, умрут.
— Да что ты всполошилась? Может, тебя сразу отпустят, — буркнул один из них, но так гадко ухмыльнулся при этом, что Кошка поняла — врет. Скорее всего, это надолго. Несчастный Павлик, так ей и не удастся его спасти. Он и так уже давно не ел, и личико его казалось почти прозрачным. А еще младенец непрерывно кряхтел и морщился, словно у него что-то болело, и постоянно пачкал тряпки, в которые она его заворачивала. Да и второй был тихий, вялый — словно угасал потихоньку.
Когда она проходила мимо, люди глядели на нее молча, и во взглядах Кошка читала любопытство, злорадство, презрение — все, что угодно, только не сочувствие. И вдруг от толпы отделилась темноволосая черноглазая женщина, очень красивая, похожая на цыганку, протянула руки:
— Давай мне детей, голубушка. Присмотрю за ними.
Как и в случае с Мартой, Кошка не знала, можно ли ей доверять. И, точно так же, у нее не было выбора. К тому же лицо женщины показалось ей смутно знакомым. Где-то она ее уже встречала. И Кошка сунула младенцев ей в руки.
— Кто ты? Как тебя найти, если жива буду?! — крикнула она.
— Маша я, голубушка. Гадалка Маша. Меня тут всякий знает, — успокаивающе произнесла женщина. И Кошка вдруг почувствовала облегчение. Тем более, что Павлик не стал капризничать, даже не заплакал — но правде говоря, у бедняги, наверное, и сил на это уже не осталось. Оба младенца, наоборот, вмиг успокоились на руках незнакомки. И женщина тут же скрылась в толпе. Но больше всего удивило Кошку, что ее конвоиры ничего не возразили. И они сами, и окружающие словно восприняли это как должное. Возможно, насчет младенцев никакого приказа им не отдавали, а возиться с ними никому не хотелось.
Кошку держали в тюрьме уже несколько дней. Это было подсобное помещение, разделенное грубо сваренными из ржавых арматурных прутьев решетками на несколько отсеков. В соседних камерах держали каких-то бродяг, и разговаривать с ними, несмотря на все попытки завязать общение, Кошка не стала. Она молча лежала на грязном матрасе, отвернувшись к выложенной кафелем стене. Кафель был в каких-то бурых потеках, что наводило на нехорошие мысли. Казалось, кто-то из заключенных, не выдержав заточения, разбил голову об стену, а его мозги поленились отмыть как следует. Воздух здесь был душный, спертый, а кормили узников два раза в день жидкой грибной похлебкой. Зато Кошка наконец-то смогла выспаться — первый раз с тех пор, как у нее на руках оказалось двое детей.
Иногда ее вызывали на допрос. Офицер с жестким лицом отрывистым голосом задавал вопросы:
— Кто тебя нанял? На кого ты работаешь? На красных? На фашистов?
Кошка никак не могла взять в толк, чего от нее хотят, но на всякий случай решила все отрицать.
Потом к жестколицему присоединился другой. У этого, наоборот, лицо было округлое, бабье, и голос, пожалуй, даже приятный. Он успокаивающе говорил:
— Ты же умная девушка, Катя. Ты все нам сейчас расскажешь, и мы тебя отпустим. Домой, к маме. Война и шпионаж — не женское дело. Вот одну шпионку недавно нашли мертвой. Небось, свои же и убрали. И говорят, поблизости видели женщину, похожую на тебя. Но ты нам все честно расскажешь, и мы тебя будем охранять. Может, сделаешь доброе дело — поможешь предотвратить диверсии, которые твое руководство планирует. У нас тут и так хлопотно — то труп нашли, то мотовоз куда-то запропастился…
Голос его плавно лился, журчал. Хотелось тут же во всем сознаться, и даже в том, чего не делала. Но Кошка старалась не поддаваться наваждению. Понимала — они только и ждут, когда она раскиснет, и ее легко будет убедить в чем угодно. Пока же она уяснила одно — они явно принимают ее за другую. И то хорошо: по крайней мере, бандитам с Китай-города не выдадут.
— А что — мотовоз тоже я угнала? — как-то раз спросила она, не удержавшись.
— Похоже, что нет, — с сожалением признал круглолицый. — Ты тогда уже под замком сидела. Но при известном старании всегда можно представить дело в нужном свете. Ну, ты меня понимаешь?