Говорила она с трудом, растягивая слова. Существование ее, похоже, обессмыслилось, талант вытек наружу. Он провел в этой комнате весь вечер, не сводя с нее глаз, а утром, как они и договорились, пошел с ней в тюрьму, где держали ее отца. Когда ее повели на свидание, дожидался снаружи.
Отец ее подался вперед и произнес одно слово. «„Оронсей“, – сказал он. – Сунил и все остальные тоже будут на борту, будут мне помогать». Судно пойдет в Англию, они организуют ему побег. После этого он практически просунул лицо между прутьями и продолжал говорить.
У выхода из тюрьмы она увидела худощавую фигуру Сунила. Подошла к нему, обняла за шею и зашептала в ухо, поведала, что должна сделать. Жизнь ее больше ей не принадлежала – она принадлежала отцу.
Средиземное море
Рамадин устроился в тени.
Мы с Кассием скорчились в подвешенной в воздухе спасательной шлюпке. А внизу, на палубе, Эмили перешептывалась с человеком по имени Сунил. Мы верно догадались, где они встретятся, и теперь слышали каждое их слово – раковина нашей шлюпки усиливала голоса. Каждый звук до краев заполнял нашу темноту, жаркое и тесное пространство.
– Нет, не сюда.
– Сюда, – возразил он.
Какое-то шуршание.
– Тогда давай…
– Твой рот. Такая сладость, – говорил он.
– Да. Молоко.
– Молоко?
– Я за ужином съела артишок. Если съесть артишок, а потом выпить молока, молоко станет сладким на вкус… Даже если предлагают вино, я прошу молока. Если до того съела артишок.
Мы не могли понять, о чем речь. Может, они пользуются каким-то тайным шифром? Долгая пауза. Потом смех.
– Мне скоро нужно уходить… – сказал Сунил.
Рядом что-то происходило, а мы не понимали что.
Кассий перегнулся ко мне и прошептал:
– Где там артишок?
Чиркнула спичка, и я почти сразу почувствовал запах ее сигареты. «Плеерс».
И вдруг они с Сунилом будто сделались совсем чужими, и тут начался куда более таинственный разговор. Непонятное дело. По всей видимости, диалог об артишоке увел нас куда-то не туда. Теперь речь шла о времени и распорядке: как часто ночной вахтенный проходит по прогулочной палубе, в котором часу узнику подают еду, когда выводят на прогулку.
– Я хотел попросить тебя нам помочь… – произнес Сунил, потом они перешли на чуть слышный шепот.
– Он в принципе на такое способен?
Голос Эмили вдруг зазвучал очень отчетливо. И испуганно.
– Он знает, когда часовые теряют бдительность. Или хотят спать. Но он все равно слаб, из-за побоев.
– Его избивали? Когда?
– После циклона.
Мы вспомнили, что после отхода из Адена узника несколько ночей подряд не выводили.
– Они, похоже, что-то заподозрили.
Что заподозрили?..
Казалось, мы с Кассием слышим во тьме мысли друг друга, слышим, как медлительная машинерия наших юных мозгов пытается перемолоть эту скупую информацию.
– Уговори его увидеться с тобой именно здесь. Скажи, когда именно. Мы будем готовы.
Она молчит.
– Он к тебе бегом побежит. – Это Сунил произнес со смехом. – Главное – его не отваживать.
Мне показалось, я услышал имя мистера Дэниелса. А потом Сунил завел речь про какого-то Переру, и скоро глаза у меня начали закрываться сами собой. Когда они ушли, я уснул было прямо в шлюпке, но Кассий растолкал меня, и мы выбрались наружу.
Мистер Джигс
Первую половину плавания пассажиры не выказывали никакого интереса к тому, что на борту «Оронсея» находится английский офицер. Мы иногда замечали, как он в одиночестве бродит по палубам, потом поднимается на узкий балкончик перед капитанском мостиком и сидит там в полотняном кресле, будто полноправный владелец судна. Постепенно всем стало известно, что мистер Джигс – офицер высокого ранга, который был откомандирован в Коломбо и поставлен работать в паре с неким мистером Перерой из отдела уголовного розыска. Им было поручено сопроводить заключенного Нимейера в Англию, где он должен был предстать перед судом. По слухам, Перера обитал в одной из кают туристического класса. Где ночевал англичанин, мы не имели понятия. Пришли к выводу, что в более роскошных апартаментах.
Примерно тогда, когда Нимейера избили, мистер Дэниелс застал мистера Джигса за разговором со стражниками. Он был в ярости. Только было непонятно, обвинял ли он их в жестокости или просто отчитывал за то, что сведения о побоях просочились наружу. А возможно, рассуждала мисс Ласкети, Джигс негодовал потому, что избиение могло стать для узника своего рода лазейкой, средством защиты на грядущем судебном процессе.