— Не заставляй меня повторять дважды.
— Мама, я ничего не сделала!
— Ты что, плохо слышишь, дочурка? — Вмешался папа, его радостная улыбка стремительно сменилась суровой гримасой. — Мне стоит записать тебя на прием к сурдологу?
Дженна сжала губы в полоску, после чего опустила взгляд. От меня не укрылось, как сильно задергалась у нее левая щека. Сестра закипала от ярости, краснела, тяжело дышала, сжимала и разжимала кулачки.
— Немедленно извинись перед Диной, — добавил он настоятельным тоном. — У твоей сестры сегодня праздник, и ты не имеешь никакого права портить ей настроение. Оставь свою язвительность для школьных подружек, поняла?
В кухне воцарилось гробовое молчание. Родители, напоминающие двух воинственных, готовых к атаке ястребов, испепеляли Дженну грозными взглядами. Я же стояла позади, испытывая ужасный дискомфорт от всей этой ситуации. Мне были неприятны хамские комментарии сестры, но я никогда по-настоящему на нее не злилась, спуская все на подростковый возраст и трудный характер.
— Мам, пап, давайте не будем…
— Ну уж нет, — отчеканила мама, выплюнув сухой смешок, — больше я не собираюсь потакать ее фривольности. Мне это уже надоело. Дженна, либо ты извиняешься перед Диной, и мы садимся за стол как нормальная семья, либо уходишь в комнату и до отъезда думаешь над своим поведением.
Неожиданно Дженна вскинула голову и впилась в меня такими дикими глазами, что я инстинктивно отшатнулась.
— Ты! — воскликнула она, поднявшись на ноги. — Это из-за тебя все мои беды, идиотка! — Сестра ткнула в мою сторону пальцем и закричала с такой яростью, что из ее рта брызнула слюна. — Если бы не ты, у меня была бы своя комната, мне бы не пришлось донашивать за тобой уродские несуразные вещи и всегда быть на втором месте! Надо мной бы не смеялись одноклассники и не говорили, что моя сестра дружит с главной проституткой школы и ухлестывает за кофейником из «Объединения», которому с первого семестра мечтает залезть в штаны!
«Кофейник? Что, черт возьми, за идиотское слово она придумала?»
Мне стало плохо не столько от крика Дженны, сколько от ушата отборного дерьма, который она опрокинула на меня с раннего утра.
«Ухлестываю за кофейником? Желаю залезть ему в штаны? Откуда, Господи Иисусе, ей вообще известно о Джулиане?»
Не прошло и нескольких секунд, как к дрожащей от злобы и ненависти Дженне подлетел отец, грубо схватил за предплечье и, невзирая на ее протесты и грязные ругательства, поволок к лестнице. В то мгновение раскрасневшаяся сестра напоминала мне буйнопомешанного пациента психбольницы, которого скручивает санитар. Или одержимого демоном человека, в борьбу с которым вступил отважный экзорцист. Дженна рычала, визжала и брыкалась, пытаясь дотянуться до своего смартфона, оставленного на столе, но папа действовал быстро и решительно. Боже, как же я хотела развидеть эту картину! Это было просто невыносимо и доставляло мне ужасную боль!
— Все, марш в комнату! — рявкнул он. — Будешь сидеть там до отъезда и собирать свои вещи! Это уже всякие границы переходит! И никакого тебе торта.
— Пап, не стоит…
Но отец даже не услышал мою жалкую просьбу, продолжая кричать:
— А еще я сегодня же забираю у тебя телефон, Дженна. Ты наказана до конца следующего месяца!
— Дина, я ненавижу тебя! — визжала сестра, вырываясь из отцовской хватки. — Лучше бы ты никогда не рождалась! Твой день рождения — это худший день в году!
Я стояла с приоткрытым ртом и смотрела вслед исчезающей на лестнице Дженне. Когда со спины подошла мама и обняла за плечи, из моих глаз покатились крупные градины слез, зрение помутилось, и я громко всхлипнула. Сердце словно раскололось на части.
— Тише-тише, Дина, девочка моя, — принялась успокаивать меня мама, поглаживая по спине, — не обращай внимания на глупости, которые она тебе говорит. Дженна — ребенок с дурным характером.
— М-мама, — я сглотнула вставший поперек горла ком, стараясь игнорировать тугой узел, болезненно стягивающий внутренности. — Почему ее слова причиняют такую боль?
— Ох, родная. — Мама прижала меня к себе, а я, давая волю рвущимся наружу эмоциям, горько заплакала, уткнувшись носом в родное плечо и растирая по лицу слезы и сопли. Ничего не скажешь — о таком «незабываемом» восемнадцатилетии я грезила всю жизнь. — Когда Дженна подрастет, обязательно осознает, как ужасно с тобой обращалась. Совесть ее ой как замучит, помяни мое слово.