Изо всех дворов и переулков вытягивались партизанские колонны: взводы, роты, батальоны — все они вливались в один поток, в одну могучую живую реку, которая, как в половодье, катилась вперед по дороге. Всюду, взобравшись на заборы, галдела детвора, у ворот стояли старики с бутылями вина; девушки, хорошенькие космайчанки, как невесты, разукрашенные цветами, улыбались парням и бросали им из окон белые осенние розы, посылали горячие воздушные поцелуи.
Всюду звенели песни. Каждый боец, каждая рота, каждая бригада имели свою любимую, рожденную в боях, партизанскую песню.
пели бойцы Космайской бригады.
не отставали от космайцев бойцы пролетерской Черногорской роты.
Боснийцы не только пели, они кружились в широком коло, перекрикивая один другого, то сбиваясь в тесную кучку, то разлетаясь, как птицы, во всю ширину дороги.
С этой песней Первый пролетерский батальон вступил на широкую поляну, так плотно окруженную густым лесом, что поляна казалась спрятанной в корзине. Земли на ней уже не было видно. Каждый свободный клочок занимали солдаты. Если бы сверху бросить орех, он упал бы не на землю, а на людей или лошадей. Но ряды становились еще теснее. Батальон едва протиснулся и занял клочок еще свободной земли перед трибуной. Трибуна была сделана из нескольких составленных вместе телег, украшенных еловыми ветвями и флагами.
Со всех сторон к поляне подходили колонны и растворялись в ней, как волны реки, впадающей в море. Шли боевые отряды, обозы, санчасти, длинные вереницы коноводов; артиллеристы сидели на стволах орудий; незаметно подходили местные партизанские группы. Это они взрывали мосты и вражеские эшелоны, по-кошачьи пробирались в города, снимали часовых, убивали офицеров, жгли склады… У леса дымили кухни, стучали топоры, ржали лошади. С другой стороны трибуны стояло несколько танков, замаскированных желтыми и зелеными ветками. На длинном стволе сидел красивый юноша в черном шлеме, с гармоникой на коленях и выводил печальную: «Как умру я, мама, рано в воскресенье…» На всех танках трепетали красные флаги.
Космаец еще никогда в жизни не видел такой огромной силы. Танки, противотанковые орудия, гаубицы, тяжелые минометы, броневики и автомобили, тысячи солдат, сотни нагруженных лошадей, бесчисленное количество телег — все стоит и ждет одного заповедного слова — вперед.
На деревьях, как воробьи, расселись ребятишки. Среди бойцов снуют крестьяне, многие еще в гунях, они ищут свои части. Перед трибуной стоят люди постарше со скрещенными на груди руками, с обнаженными головами, с высохшими лицами, запавшими глазами. Они здороваются с представителями окружного комитета. Все знакомы. Все подпольщики. Пожилой мужчина с пепельной бородой сосредоточенно посасывает погасшую трубку и всматривается в тесные ряды пролетеров, словно ищет кого-то. Погоди, погоди-ка, его лицо знакомо Космайцу. Раде напрягает память, и ему вспоминается сорок первый год. Поражение в Сербии и отступление в Боснию. Да ведь это же их проводник, что вел через заваленный снегом Ру́дник. И вот куда он теперь пришел, куда привел их.
— И откуда только собралась такая армия? — Катица поднимается на цыпочки и до боли вытягивает шею, она поворачивается во все стороны и видит вокруг море голов.
— Ты помнишь, сколько нас было, когда нашей бригаде вручили знамя? — спрашивает ее Штефек.
— Все мы тогда помещались в одной деревенской школе.
— А теперь нам и на такой поляне тесно.
— Ничего, будет еще теснее.
— А сколько нас?
— Нас и русских двести миллионов, — улыбается Звонара.
Отдельные голоса терялись в общем гуле толпы. Шум сделался невыносимым и смолк только тогда, когда на трибуну поднялись несколько человек, одетых в перетянутые желтыми ремнями простые солдатские куртки с широкими желтыми нашивками на рукавах, в хромовых сапогах. Среди них пестрели крестьянские гуни, женские платья… И поле ответило рокотом, похожим на глухую артиллерийскую канонаду.