На опушке леса он уже издалека увидел нескольких крестьян, собравшихся у завязшей в грязи телеги, нагруженной доверху жердями. Две тощие коровенки, впряженные в ярмо, извивались под острыми укусами кнута, горбились, стонали, скользили и падали на мозолистые колени. Потные, грязные крестьяне в кожухах подставляли спины, страшно кричали и не заметили, когда появились партизаны.
«И до каких же пор наш мужик будет так мучиться?» — подумал Космаец и остановил коня.
— Здорово, соседи, — поздоровался он.
Крестьянин постарше, одетый в драные опанки, из которых торчали грязные пальцы, в протертой папахе, вытер рукавом гуня пот со лба, загадочно взглянул на партизан и не спеша ответил:
— Дай бог вам здоровья.
— Все крадете, дядя Жи́вко? — улыбаясь спросил потпоручник.
— Да что ты, сынок, разве это кража? Телега дров…
— У кого нам красть? — поддерживая руками пояс штанов, вмешался приземистый крестьянин с маслянистыми глазами, белки которых были покрыты красной сеточкой жилок. — Нам сказали, что, когда придет партизанская власть, все будет наше. Мы так поняли, что и лес тоже будет наш.
— Ох, и хитер же ты, дядюшка Па́нта. — Космаец подошел ближе к крестьянам, протянул им руку, здороваясь.
Крестьяне удивленно переглянулись: «Откуда этот озорник знает нас всех?»
Дядя Панта долго тер руку о штаны, прежде чем протянуть ее партизану, смущенно поглядывал на него, недоверчиво прищуривая один глаз.
— Прости ты меня, парень, старого осла, — как-то испуганно улыбаясь и заикаясь, проговорил дядя Живко, — но я тебя что-то не узнаю. Ты из наших, что ли?
— А ты забыл?
— Старость всю память съела.
— А помнишь, как пел под гусли:
Помнишь, дядя Живко?
— Я когда-то пел и играл детям о том, что прежде бывало, — печальным голосом сказал старик, и глаза его затянула серая пелена тоски.
— Четники разбили ему гусли об голову, — объяснил один из крестьян, не сводя глаз с Космайца и спросил: — Да ты чей, парень, что мы тебя узнать не можем?
— Сын Михаила Петровича, того, что живет внизу, у леса.
— Михайлов сын?.. Раде?
— А что вас так удивляет?
— Да так, знаешь, Раде, мы слышали…
— Что я погиб?
— Многое болтали.
— Ох, бедный Михайло, поторопился памятник тебе поставить.
— А как моя мать? Жива-здорова?
— Слава богу, жива.
— Я вчера встретил твоего отца. — Дядя Панта высек огонь и зажег цигарку. — Он здорово постарел. Шел из леса, нес вязанку дров… Знаешь, партизаны у него весь скот отняли из-за Драгана… Ты, наверное, слышал, где твой брат?
— Имел такое счастье, — ответил Космаец и повернулся к своим бойцам: — Идите, помогите людям вытянуть телегу из грязи и пошли вперед.
— Берегись, Раде, — предупредил дядя Живко Космайца, когда телега была вытащена из грязи. — Недавно из Рогачи в Селиште прошло несколько четников. Бродят, как собаки, по селам.
— Их много, больше чем нас?
— Да, вроде.
— Тогда неопасно. Четники уж больше не солдаты. Мы их приперли к стенке. С одной стороны мы, с другой — русские…
Космаец вскочил в седло, но ему преградил дорогу крестьянин средних лет в длинной до колен рубахе, подпоясанной пестрым поясом. У него было длинное, худое лицо, на плечи наброшен кожух.
— Ответь ты мне, парень, на один вопрос, и счастливого тебе пути, — чистым тенорком сказал он и, лукаво улыбаясь, схватил за узду лошадь Космайца. — Во время войны все нас обманывали; кто ни придет, склоняет на свою сторону, а ты наш, деревенский, скажи правду, чтобы не пришлось тебе за нее краснеть, когда вернешься домой. Четники рассказывали, что русские отнимут у нас всю землю, не помню, кто еще говорил, будто устроят коммуны и всех мужчин и женщин сгонят под одно одеяло и будут кормить из одного котла…
— Ну, а что тебе больше нравится? — усмехаясь спросил партизан.
— Такая жизнь не для нас.
— Нет, нет, — загалдели крестьяне.
— А когда так, плюньте на все эти россказни и забудьте о них… Никто вас не будет трогать, живите, как жили, со своими семьями… А землю мы отберем, и не русские, а мы сами отнимем у богатых и дадим тем, кто землю обрабатывает.