— Стева, давай что-нибудь посерьезнее, — крикнул кто-то из коммунистов.
— А это разве неважно? Хорошо, сейчас скажу о самом важном… Все вы знаете, что мы несколько раз хотели принять Космайца в партию. И каждый раз он что-нибудь натворит. Один раз приказами ему принять взвод — он отказался. Мы тогда его не приняли. Другой раз оставили его прикрывать отступление.
— Это все уже старое, — сказала Катица.
— Погодите, не мешайте мне, я не все еще сказал.
— Скажи, Стева, если знаешь, что я делал в материнской утробе, — не выдержал Космаец.
— Чувствуется, что человек реагирует на критику.
— На твою — ни капли.
— Космаец, ты не умеешь вести себя на партийном собрании, — сделал замечание Штефек.
Космаец покраснел. На лбу заблестели капли пота, крупные и прозрачные, как роса.
— Тоже еще нашелся начальник, указывает мне, — он повернулся к Штефеку, — будешь надо мной командиром, тогда…
— Ты, товарищ Космаец, должен отучиться от своей дурной привычки, — сказал комиссар, который все время молчал, — и запомни, на партийном собрании все равны, у коммунистов нет ни чинов, ни должностей, ни командиров, ни комиссаров, коммунисты все равны и равноправны и имеют право критиковать каждого, кто заслуживает критики. Это в своем взводе ты командир, а здесь ты боец, просто боец.
Космаец опустил голову. Он не знал, что ответить.
— Больше никто ничего не хочет сказать? — спросил Стева. — Я предлагаю голосовать.
— Подожди, — услышали они голос Катицы, — я хочу сказать.
— Только если что-нибудь важное. У нас нет времени.
— Я думаю, что важное… Я считаю, как и все товарищи, что Космаец давно должен быть в партии.
— А разве это так важно, что ты считаешь? — уколол ее Стева.
— Да. — Катица повернулась к политруку и смерила его взглядом. — Я тебя, товарищ Стева, слушала, а теперь ты меня послушай. Я, как и все товарищи, считаю, что Космаец давно должен быть в партии, — повторила девушка и продолжала: — Стева его критиковал или пытался критиковать, но ни слова не сказал о том, что надо. Мы скоро встретимся с русскими, близится конец войны, а у Космайца во взводе три неграмотных бойца. Кто за это отвечает? Взводный. А у взводного есть заместитель — политрук, который этим-то и должен заниматься… Были времена потруднее, но и тогда с неграмотными бойцами проводились занятия. А наш любимый товарищ взводный…
— Если ты его любишь, не думай, что и все тоже, — ревниво сказал голос из темноты.
— Не язви, пожалуйста, я тоже умею язвить. — Катица немного покраснела, но продолжала: — А я и не скрываю, что люблю его, потому и скажу ему здесь в присутствии всех коммунистов, что он мало, а вернее, совсем не требует от политрука, чтобы тот выполнял все свои обязанности. За целый месяц ни одного занятия с неграмотными.
— Это не очень хорошо, — согласился комиссар.
— Жаль, что у нас в партизанах нет колледжа для неграмотных, — вспыхнул политрук. — После войны будут учиться, а сейчас война — и надо воевать.
— После войны, посмотрите, какой умник! После войны тоже не будет возможности.
— Я поддерживаю товарища Катицу, — заметил комиссар. — Позор будет, когда после войны наши товарищи получат должности на гражданской работе и не смогут прочесть самую простую бумагу. Что это за руководители? — спросит народ. И мы должны думать об этом сейчас.
— А что касается Космайца, я, — продолжала Катица, когда замолчал комиссар, и почувствовала, как взводный ткнул ее в бок, — я считаю, что его надо принять в партию. — И, сев на место, шепнула Космайцу: — Ты думал, я не умею критиковать?
Стева поставил вопрос на голосование и первый поднял руку. Космаец смотрел на поднятые руки и чувствовал, как его охватывает радость. Но когда ему дали возможность сказать несколько слов, язык у него отнялся.
— Что я могу сказать… Я счастлив, что стал членом партии. Что еще… Ненавижу немцев и ненавижу четников, хотя мой брат с ними. Я их так же ненавижу, как и все. И буду их бить, как бил.
— Нужно драться еще лучше.
— Если нужно, могу и лучше.
— Ты теперь коммунист и несешь бо́льшую ответственность. И тебе будет тяжелее, чем раньше.
— И это я знаю, только еще не чувствую, чтобы мне стало тяжелее, — пошутил Космаец.
Коммунисты засмеялись, начали переговариваться и скоро разошлись, потому что вечернюю тишину разорвали звуки команды: