– Слишком много вопросов сразу. Было бы лучше, если бы большинство из них остались без ответа. Во всяком случае для вас. А может, даже и для нас.
Я пожал плечами:
– По-моему, мы вновь увлеклись философией, когда куда важнее выяснить, что вы со мной собираетесь делать.
Он насупился:
– Трудно оставаться нефилософом в подобных случаях. Слишком много открывается перспектив, идей, точек зрения. С удовлетворением хочется отметить, что вы довершили дело, наличие переносчика явилось решающим фактором, который мы искали на протяжении последних двадцати лет или около того. Вы стали направляющей силой, последним кирпичом в здании, окончательным ответом. Или, к сожалению, были.
– Был?
– В соответствии с нашими знаниями о Мекстромовой, которые, кстати, остаются довольно скудными, – сказал он, – главная причина болезни – носитель, должен быть абсолютно иммунным. Иногда мы бываем свидетелями, когда переносчиком становится человек, подцепивший незначительную или ослабленную инфекцию, иммунизировавшую его, но не способную убить и комара. А с другой стороны, мы не раз сталкивались с переносчиком, который, наконец заразившись, вдруг становился обычным больным. А что мы имеем теперь? Останется ли Стив Корнелл переносчиком Мекстромовой после того, как сам заболеет ею, или…
– Ну, и какой вывод?
– Загадка не из простых, – сказал он задумчиво. – Одни полагают, что нам не следует вас лечить, поскольку лечение может уничтожить какой-то неизвестный фактор, делающий вас переносчиком. Другие утверждают, что если мы не станем вас лечить, то вы свалитесь задолго до того, как кончатся всесторонние обследования. А третьи уверяют, что настала пора выяснить, почему вы являетесь переносчиком, сделать соответствующие анализы и вылечить вас, после чего повторить анализы.
– Полагаю, меня никто спрашивать не собирается, – оборвал я его.
– Вряд ли, – его лицо осталось невозмутимым.
– А к какой группе относитесь вы сами? – спросил я безысходно. – Станете мной заниматься, или же заставите подохнуть как собаку, замеряя кровяное давление? А может, я спокойно лишусь пальцев, пока вы сидите здесь сложа руки, ожидая доклада лаборатории.
– В любом случае мы узнаем от вас очень много о Мекстромовой болезни, – бросил он. – Даже если вы умрете.
– Мне очень лестно сознавать, что моя смерть будет не напрасна, – как можно более язвительно сказал я.
Он презрительно взглянул на меня:
– Вы же не боитесь смерти, мистер Корнелл.
– Боюсь я смерти или нет, сейчас или погодя, к счастью или нет, – это не имеет значения. Теперь не место и не время, да я и не вижу причин говорить об этом.
Мы сидели, уставившись друг на друга. Он не знал, то ли надуться, то ли рассмеяться, а меня это тем более не волновало. Казалось, мы приближались к чему-то похожему на конец. Потом последуют похороны, заявления, что я де умер, ибо современная медицина бессильна, и вечные охи о недостатке фондов и об очередных пожертвованиях Медицинскому центру. В результате Фелпсу еще больше развяжут руки, а все остальные покатятся ко всем чертям.
– Ну что ж. Чему быть, того не миновать, – просипел я. – У меня нет ни мнения, ни права на апелляцию. Никого не трогает, каково мне сейчас.
– Я ведь не нелюдь, не толстокожий монстр, мистер Корнелл, – откликнулся он холодно. – Я думаю, вы понимаете мою точку зрения, или, во всяком случае, согласитесь, что в ней есть доля истины.
– Мне кажется, я уже прошел это с Торндайком.
– Другой подход. Я говорю о своем праве на открытие.
– О чем?
– О моем праве на открытие. Вам как инженеру, должна быть близка подобная идея. Будь я поэтом, я бы написал оду моей любимой, и никто не в силах был бы заставить посвятить ее кому-нибудь другому. Будь я поваром, открывшим новый рецепт, никто не посмел бы утверждать, что я увел его у своего друга. Тот, кто открыл что-то новое, должен иметь право не выпускать его из своих рук. Если бы создание мекстромов было каким-то техническим открытием или новшеством, я мог бы его запатентовать, получив исключительное право использования на семнадцатилетний период, не так ли?
– Да, но…
– Да, но сейчас на мои права наплевали бы, и дело вышло бы из-под контроля…
Я замер и с гневом посмотрел ему в лицо. Он ничего не скрывал, просто был мекстромом. И все же на миг запнулся.
– Взгляните на меня! – рявкнул я. – Разве вправе один человек, или даже какая-то группа, скрывать, утаивать или держать в руках какой-то процесс, который можно использовать, чтобы спасти человеческую жизнь.