— Ты не смеешь...
Лицо отца побагровело от гнева.
— Джефф прав,— сказала Анна Полчек.— У нас нет морального права уничтожать этих животных. Со временем они станут разумными. Но даже если этого не случится, мы не должны сметать их с лица планеты. Это негуманно.
Доктор Холмен стукнул кулаком по кровати.
— А что я скажу правительству, когда мы вернемся на Землю? Что мы сознательно прекратили работу экспедиции, потому что против были сопливый мальчишка и сентиментальная женщина?
— Нет,— спокойно ответила Анна Полчек.— Ты им скажешь, что мы решили использовать всю эту чудесную технику, которой они нас напичкали, для того чтобы помочь очистить планету Земля. Мы обязаны превратить свою собственную планету в рай для человечества!
— Мы не можем...
— Нет, можем!—страстно возразил Джефф.— Если у нас есть возможность изменить эту планету, почему мы не можем сделать этого с Землей?
— Ты не разбираешься в политике... не знаешь, что такое социальные и экономические проблемы...
— Да... придать этой планете желательную нам форму, оказывается, гораздо легче, чем справиться с Землей,— засмеялся Берни Карбо.— А может, они правы, Питер? Может, нам и в самом деле нужно заняться этим?
— Вы все сошли с ума,— пробормотал доктор Холмен.— И я вместе с вами. Это безумие! После всего, что мы натворили с Землей, чтобы ее восстановить, потребуется по крайней мере тысяча лет!
— Так,— сказал Джефф.— Тысяча лет. Что ж, начнем сейчас.
Отец попытался нахмуриться, но лицо его неожиданно разгладилось и на нем появилась растерянная улыбка.
— Джефф, мальчик мой, однажды, в какой-нибудь год из этой тысячи лет, ты, пожалуй, станешь президентом.
Джефф улыбнулся и пожал плечами.
— Конечно... Если на это потребуется столько времени.
Огромная гроздь шаров под названием «Деревня» медленно, по спирали начала удаляться от шестой планеты звезды Альтаир. Сперва, когда корабль лишь начинал свой дрейф, только астроном с его тонкой аппаратурой мог бы заметить его движение.
Внутри корабля, в Центре контактов, Джефф Холмен в последний раз лежал на ложе, и вокруг него чувствительные механизмы мигали серебряными огоньками.
На лесистом склоне холма, оглядывая богатые лесами земли, где кормилась его семья, стоял Краун. Ветер ерошил его шерсть. Это был добрый ветер, чистый и сильный. Непонятное место, где были страшные блестящие металлические штуки, уже поблекшей тенью скрылось в дальних уголках его памяти.
Что-то вдруг коснулось Крауна, глубоко в его сознании. Он задрал голову и уставился на блестящую гряду облаков, растянувшуюся от горизонта до горизонта. Он искал в небе что-то, чего его глаза не способны были видеть.
Но голос звучал в нем, голос без слов. Мысли, которых не могли выразить слова:
Прощай, старина... удачной охоты...
Огромный серый волкот поднял к небу морду и издал рев, наполненный ощущением восторга, радости жизни. И рев этот отозвался в человеческом разуме через многие световые годы.
Лестер Дель Рей
КРЫЛЬЯ НОЧИ
— Черт подери всех марсияшек! — тонкие губы Толстяка Уэлша выплюнули эти слова со всей злобой, на какую способен оскорбленный представитель высшей расы.— Взяли такой отличный груз, лучшего иридия ни на одном астероиде не сыщешь, только-только дотянули до Луны — и, не угодно ли, опять инжектор барахлит. Ну, попадись мне еще разок этот марсияшка...
— Ага.— Тощий Лейн нашарил позади себя гаечный клюй с изогнутой рукояткой и, кряхтя и сгибаясь в три погибели, снова полез копаться в нутре машинного отделения.— Ага. Знаю. Сделаешь из него котлету. А может, ты сам виноват? Может, марсиане все-таки тоже люди? Лиро Бмакис тебе ясно сказал: чтоб полностью разобрать и проверить инжектор, нужно два дня. А ты что? Заехал ему в морду, облаял его дедов и прадедов и дал ровным счетом восемь часов на всю починку. А теперь хочешь, чтоб он при такой спешке представил тебе все в ажуре... Ладно, хватит, дай-ка лучше отвертку.
К чему бросать слова на ветер? Сто раз он спорил с Уэлшем — и все без толку. Толстяк —отличный космонавт, но начисто лишен воображения, никак не позабудет бредятину вроде той, что люди, мол, для того и созданы, чтоб помыкать всеми иными племенами. А впрочем, если бы Толстяк его и понял, так ничего бы не выиграл. Лейн и высоким идеалам цену знает, что от них толку.