— Как это не человек?! — сразу взорвалась я. — Мне до человека не хватает только слезных желез — неужели это важно?!
Денис повернул ко мне лицо с выражением недоверия и восхищения одновременно.
— У тебя нет слезных желез?.. Аська… ты как анатомию Балыгиной сдала?
Я настолько растерялась от упоминания биологички, показавшегося крайне неуместным в открытом космосе, что серьезно ответила:
— Я еще не сдавала.
— Это видно. Ко второй переэкзаменовке уже знала бы, что слезные железы работают у людей постоянно, а не только во время плача, они увлажняют переднюю поверхность роговицы, и без них человеческие глаза не могут функционировать. У тебя не просто не хватает слезных желез — у тебя глаза устроены не так, как человеческие! И это точно не единственная твоя странность.
— А… что еще? — в ужасе спросила я, будучи не в состоянии заставить себя обдумать даже первый довод Дениса.
— Волосы.
Увидев, что я не понимаю, о чем речь, он только вздохнул.
— Ты никогда не анализируешь свои бои, да? И никогда не удивлялась, что никто не пытается схватить тебя за твою наглую косу… прием-то как мир старый. Так вот — пытаются. Но в бою твои волосы превращаются в оружие, они становятся жесткими, как стальные струны, и сдирают мясо с рук всякого, кто к ним притрагивается. Даже сквозь перчатки.
Так вот почему у меня иногда просят продать или подарить прядь волос! Сдирают мясо… Бр-р! Этого я не знала.
— Что еще: ногти, кожа?
— Про ногти ничего не могу сказать, а кожа…
Он посмотрел на меня так, что я сразу вспомнила маленькую пещерку на Острове, где мы однажды вечером зализывали свои раны. О моей коже ему есть что сказать.
И он сказал:
— Очень близка к человеческой. Давай, я больше не буду перечислять твои странности, а ты попробуешь вспомнить момент своего рождения. Постарайся. Это возможно, я смог. Память преподнесет тебе еще много сюрпризов.
Спорить с Денисом было бессмысленно. Он часто оказывался прав. И теперь тоже — память о моменте появления на свет должна прояснить всю эту путаницу с моей расовой принадлежностью. Только как это сделать?
— Перебирай последовательно события жизни, связанные с твоей семьей, начиная от недавних к все более ранним, — подсказал Денис.
Семья. Последнее, что с ней связано — документы, которые я показывала паспортистке, подавая заявление на паспорт. Свидетельство о рождении с выразительным прочерком в строке «Отец». У Димы и Тимы в свидетельствах стояли такие же прочерки, и никто из нас не удивился, впервые увидев эти документы: мы родились задолго до того, как родители поженились, и мама посчитала ниже своего достоинства как сочинять имя-отчество воображаемого отца, так и указывать их настоящего без его на то желания. В свидетельствах о рождении нашей фамилией значилась мамина девичья. Об изменении фамилии на отцовскую говорил следующий документ, пришпиленный к основному канцелярской скрепкой, и вот он-то у меня и братьев оказался разным: у Димы и Тимы это были свидетельства об установлении отцовства, а у меня — о перемене фамилии. И выданы они были в разное время: Диме и Тиме через год после рождения, когда папа, вернувшись из рейса, обнаружил прибавление в семье своей любимой женщины, а мне — только через три года, когда родители зарегистрировали брак, и мама взяла папину фамилию. По документам я так и осталась безотцовщиной, мама лишь поменяла мне фамилию на свою нынешнюю.
— Папа меня не признал, — зайдя в тупик, сказала я вслух.
Денис не сдержал усмешки. Действительно, учитывая, что мы с Димой и Тимой — близнецы, картинка получается анекдотическая. Впрочем, он сразу стал серьезным.
— В Солнечном Берегу всем известна фишка капитана Тигора на счет его «чисто мужского рода». И все же своего собственного ребенка он бы признал, не только если бы он оказался девочкой, но даже и чертом лысым.
Скорее уж чертом лысым.
Я вспомнила эпизод из раннего детства: мы с мамой и папой в каком-то большом городе зашли в магазин детской одежды. Мне было года четыре, я рассматривала нарядные платья и скучала, пока родители выбирали джинсы для сыновей. Незаметно подошла мама, присела рядом на корточки и спросила: «Какое тебе нравится?» Она очень любила красиво меня одевать, хотя обычно шила одежду сама. Я показала на белое с фиолетово-зелеными цветочками и неброской кружевной отделкой. «Счастье мое, да у тебя отличный вкус!» — рассмеялась мама, а я поняла, что платье дороговато. Папа, помню, многозначительно ухмыльнулся и достал бумажник, с лица же мамы улыбка исчезла. «Не нужно, — непривычно резко сказала она папе, — только свою дочь я сама могу обеспечить». В ее тоне ясно слышалась застарелая обида, и, судя по тому, как крепко она прижала меня к своему плечу, не за себя. Папа опешил, но через несколько секунд тихо возмутился: «Могу я сделать подарок маленькой девочке?!» «Только на Новый год и День рожденья!» — ответила мама, вставая со мной на руках и направляясь к продавцу. Сцена была абсолютно нетипичной для родителей, между которыми обычно царили мир и полное взаимопонимание.