Нас было много, одержимых. Где они? Погибли здесь в первые месяцы. Я же остался, я старался остаться жить. Да, за первые месяцы у нас выбыло до трети людского состава: событие чрезвычайное. Но вернусь к Глену.
До сих пор я помню этот массивный, словно глыба, череп гения-дурака, эти руки с десятью ловкими щупальцами, его взгляд.
Однажды я при нем просматривал журналы по хирургической тотальной селекции.
Глен рассвирепел. Он сказал: "Острые селекционные подходы устарели. Весь организм, как осуществление тончайшей и целесообразнейшей связи огромного количества отдельных частей, не может быть индифферентным к разрушающим силам. Он сосредоточен на спасении прежней своей сущности. Это служит почти непреодолимым препятствием на пути селекции. Нам нужна игра на точнейшей клавиатуре и скорее гармонизация готовых организмов, чем создание новых".
Вот это и привело нас сюда, на Люцифер. Но здесь я понял: это работа на тысячу лет или на миллион. А у меня их только сто пятьдесят.
И я, все мы его подвели ради спасения своей сущности человека. Это диалектика, Звездный.
Да, да, мы продали его за похлебку. Но не думайте, что мы чавкаем спокойно. Нет!
- Еще бы! - сказал я. - Еще бы. У тебя бывает изжога.
...Я побывал у Штохла. Он спал в саркофаге из толстого освинцованного стекла. Прятал мысль от меня.
Свистел механизм, качал воздух, лицо его было покойно и насмешливо.
Завтра он обрушит ответный удар. Это и даст мне нужное знание.
Полчаса назад Штохл экранировал голову и исчез. Я ищу его. Я хожу и стучусь в комнаты. Вот четверо - опять карты и грибы. Они едят их с хрустом,, запивая апельсиновым синтетсоком.
Я приказываю им смотреть на меня. Смотрят. Глаза сонные.
Веки - красные ободки.
- Как Штохл, - спрашиваю я, - относился к колонистам? К вам?
Я наклоняюсь к ним.
- Он говорит, мы изучатели и поставщики кирпичей для его, именно его, мира (Прохазка).
Лица их багровеют, подбородки выдвигаются, бицепсы напрягаются.
- Он нас презирает, - сообщает мне Курт. - Он презирает меня. Смеет презирать. А я биолог, я лично нашел тринадцать новых видов. При Глене я был человеком, а сейчас?
- Всех! - уверяет Шарги. - О, я его знаю. Он такой, он всех презирает. А попробовал бы расшифровать ген. Он дурак рядом со мной.
- Он сволочь, - говорит третий грибоед. - Изобретатель, практик, дрянь. Только мы, ученые, настоящие люди.
- Он убил Глена, - рыдает четвертый. - Этим он убил меня. Глен был гений и умер, а я живу. Зачем?..
Ненависть... Теперь, если сюда заглянет Штохл, я определю это по ним. Теперь мне нужен эскулап.
Врач был в кабинете. Человекоробот в половину моего роста лежит на кушетке с блаженной улыбкой на пластмассовых устах. Оказывается, шло испытание какого-то наркотического токсина.
Об этом и заговорили...
Говорил со мной врач осторожно, шагая по комнате от банок с заформалиненными маленькими чудовищами до стеллажей с гербарием. (Все растения ядовиты. Так и написано на ящиках - "яд" и косточки нарисованы.) По его рассказам я кое-что узнал о милой сердцу врача черной орхе, которую опробовал несчастный робот.
Я притворился неверящим.
- Вы ее понюхайте, - советовал мне эскулап. "Он нанюхается испарений, - сообразил он. - Заснет. Погаснут его глаза, его напряженная воля, а я уйду. Хозяин ждет".
Черная орха жила у него в аквариуме, герметически прихлопнутая крышкой. Врач откручивает один зажим, второй, третий...
Я беру орху. Красива - черные бархатистые тона. Лепестки всех пор извергают тонкий, сладкий запах. Он окутал мое лицо - молекулы его стремились войти в меня. Я видел их клубящийся полет.
Я вдохнул - и ощущение порочной неги охватило меня.
Я стал двойной. - прежний "я", неплохой парень, млел от сладости этого запаха. Другой - Аргус-12 - видел движение молекул, их вхождение в кровоток, их попытки химически соединиться с гемоглобином.
Я сел в кресло, откинулся и притворился дремлющим (или в самом деле задремал?). Глаза я прикрыл, но сквозь веки глядел на врача.
Дж. Гласе тотчас вышел. Я прочитал - Штохл ждет его в конце маленькой шахты. Там многоножка, там робот-секретарь.
И комната освинцованная. Она видна мне белым прямоугольником.
Врач спешит. Сквозь камень пробиваются ко мне трески и шорох его мыслей. Я нюхаю орхидею и наслаждаюсь тем, что могу делать это безопасно.
Итак, это врач сказал Глену о свойствах черной орхи.
Колонисты бросили Глена.
Штохл отобрал у него управление колонией.
Точку поставлю я.
Я оперирую колонию, отрежу и выброшу все воспаленное.
Так и сделаю!
Я встал, воткнул цветок в кармашек жилета и пошел. Плато было изгрызено штреками. Будто кора источенного насекомыми дерева.
И в последней ячее Штохл делает что-то недозволенное. Это "что-то" и будет моим вкладом в Знание Аргуса. Пойду-ка медленнее, пусть он не торопится, пусть готовит свое дело.
Широкие тоннели сменились узкими каменными трубами.
Они шли вертикально, в них были железные лестницы.
Хрипели насосы, втягивая воздух с поверхности (фильтруя, стерилизуя, осушая его).
Потоки воздуха повсюду. Они воют разными голосами. А вот пещеры-фабрики, отделенные листовым металлом. В одних роботы льют металл (брызги, снопы брызг), в других работают на станках, в третьих сваривают какие-то части. Отовсюду несутся звяканья и стуки, шипение огня, хлопки взрывающегося газа.
Иду ниже, ниже, ниже... Здесь естественные пещеры, маленькие, душные, пыльные. Словно карманы в заношенном комбинезоне.
Одни пещеры сухие, в других текут подземные воды с привкусом извести.
И вдруг я ощутил ужас, приближающийся ко мне. Он несся, спресованный, брошенный мозгом, страшный, словно заграв в прыжке.
Это врач, его мозговые волны! Даю на отсечение голову (без шлема), что Штохл что-то выкинул. Новенькое. И впервые я ощутил усталость. Надоел он мне. Какой-то мертводушный, свирепый, с воспаленным мозгом.