— Можно получить? Значит, вы арестовали меня просто по предположению?
Я сам не собирался поднимать этот вопрос, но в разговоре совсем не прозвучало имя Уилкса или кого-нибудь из свидетелей. И вообще не говорилось ни о каких жалобах, которые подавал Уилкс.
— Пожалуйста, сядьте, мистер. МакГроу. Вид оттуда, где я сижу, мне не нравится.
— Я также сделаю все, что в моих силах, чтобы открыть дело по расследованию об убийстве моей подруги Дарлы…
Тут я резко запнулся. А как фамилия Дарлы? О господи, я не знал. Тут мои паруса окончательно потеряли ветер, и я стоял молча, помаргивая.
Петровски вдруг испытал прилив великодушия.
— Я вам вот что скажу, мистер МакГроу. Вас развяжут и… э-э-э… дадут какую-нибудь одежду при условии — одном условии, — что наши разговоры будут продолжаться.
Он повернул ко мне мозолистую ладонь.
— Может быть, мы сможем говорить на более дружеских тонах. Согласны?
Я молчал. Он нажал большим пальцем кнопку вызова на панели коммутатора.
— Вы ведь со мной не были абсолютно честны и искренни, мистер МакГроу. Но и я, должен признаться, не полностью откровенничал с вами.
— Вот как? — это все, что я мог сказать.
Фрейзер просунул в дверь голову.
— Да, сэр?
— Снимите молекулярные наручники, — приказал Петровски. — И найдите ему пару брюк.
— И ботинок, — сказал я.
— И ботинок, — согласился Петровски.
— Да, сэр, да, полковник-инспектор, — Фрейзер вошел и освободил меня от наручников.
Петровски вытащил пачку сигарет, по которой ползали каракули на кириллице. Потом зажег одну сигарету старинной зажигалкой с колесиком и фитильком. Он толкнул пачку и зажигалку через стол ко мне. Я мечтал о сигарете и закурил. Сделал одну затяжку, пожалел, что вообще ее взял, зашелся кашлем и сел на место.
С минуту мы глядели друг на друга. Потом Петровски тяжело выпустил воздух и откинулся назад, отступив в терпкую голубоватую дымку своих сигарет. Он нашел что-то интересное на потолке.
Прошла минута, потом Фрейзер приоткрыл дверь и бросил в щель пару серых форменных штанов.
— Ботинки ищем, — сказал он.
Петровски встал и стал изучать карту Максвеллвилля. Я натянул штаны. Они довольно хорошо на мне сидели, пусть даже были немного коротки в штанинах.
Я уселся и ждал, затягиваясь сигаретой.
Наконец Фрейзер вернулся и протянул мне ботинки.
— Это мои собственные запасные, — сказал он мне. — Когда тебе принесут свои собственные, ты мне вернешь эти.
— Спасибо.
— Ладно, не за что.
Дверь закрылась, и Петровски снова уселся.
— А теперь, мистер МакГроу, я не стану задавать вам никаких предварительных вопросов и сразу перейду к делу весьма серьезному и важному.
— А именно?
— Тот артефакт, который оставили строители Космострады.
Сплетни, слухи, дорожная чушь, бред — все это стало совершенно незыблемой, алмазно твердой реальностью, как только прозвучало из уст официального чиновника. Меня это потрясло.
— Что-что?
— Артефакт. Карта. Карта Космострады.
Я медленно покачал головой.
— Я ничего подобного не знаю.
Петровски погладил крышку стола, глядя на меня, пытаясь определить степень моей искренности.
— Тогда почему, — спросил он меня ровным голосом, — все думают, что она находится в вашем распоряжении?
Я не видел никакой пепельницы и уронил наполовину выкуренную сигарету себе под ноги.
— Вот это, мой ненаглядный блюститель закона, — я свирепо растер окурок, — и есть вопрос на биллион в полосочку кредиток. Мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь объяснил мне то же самое. — Я уселся обратно и скрестил ноги. — Кстати, а кто такие эти «все»?
— Представители различных рас, различных профессий, и мы, колониальные власти, я должен сказать.
— Ну а кто еще конкретно, за исключением властей?
— Я не могу представить себе ни одной расы внутри Расширенного лабиринта, которая не мечтала бы завладеть такой картой, особенно сейчас, когда мы знаем, что ретикулянцы мечтают ее захватить, и мы специально стремимся им в этом помешать. И рикксы, и кваа-джхины. У них есть свои агенты. Это мы знаем. Но все указывает на то, что есть многое, чего мы не знаем.
Я взял еще сигарету. Я бросил курить много лет назад, но есть такие кризисные моменты, которые просто просят никотина.
— Почему? Вот мой единственный вопрос, — сказал я, щелкая зажигалкой, чтобы погасить в ней огонек. — Почему этот вымышленный артефакт настолько важен?