– Вас что-то тревожит, – Мэрчисон заколебалась, потом договорила: – Если вам нужна жилетка, чтобы выплакаться, то милости прошу. Но учтите, только чтобы выплакаться.
– А зачем еще? – справился Конвей.
– Не знаю, – улыбнулась девушка, – мало ли...
Конвей не отозвался на её улыбку. Он завел речь о том, что его беспокоило. Когда он кончил, установилась продолжительная тишина. Конвей с грустью наблюдал за тем, как молодая, очаровательная девушка принимает решение, которое, скорее всего, будет стоить ей жизни.
– Пожалуй, я останусь, – сказала она, как Конвей и предполагал. – Вы ведь тоже остаетесь?
– Пока не решил, – ответил он осторожно. – До окончания эвакуации я, разумеется, никуда не денусь. А потом... Было бы ради чего оставаться... Он предпринял последнюю попытку переубедить её. – Вам негде будет применить свои познания. Зато в других госпиталях ваш опыт окажется неоценимым...
Мэрчисон выпрямилась, смерила его взглядом и произнесла деловитым тоном медсестры, беседующей с непослушным больным:
– Из ваших слов я поняла, что завтра вам предстоит тяжелый день. Поэтому вам нужно как следует выспаться. Будьте любезны отправиться в свою каюту. – Внезапно голос её изменился, – Но если вы хотите меня проводить...
14
После того, как план эвакуации госпиталя был приведен в действие, дела пошли более-менее гладко. Пациенты не доставляли никаких хлопот: для них покидать госпиталь было в порядке вещей, просто сейчас обстоятельства были слегка драматичнее обычного. А вот эвакуацию медицинского персонала рутинной процедурой назвать было трудно. Больные относились к пребыванию в госпитале как к неприятному и в общем-то малозначительному эпизоду в жизни, а для врачей, медсестер и санитаров он и был жизнью. Впрочем, в первый день персонал тоже не выкидывал коленца. Все беспрекословно повиновались распоряжениям, быть может, оттого, что к тому побуждали состояние прострации и привычка. На второй день прострация сменилась возбуждением, посыпались вопросы и возражения, и тяжелее всех пришлось, естественно, доктору Конвею. На третий день он вынужден был связаться с О'Марой.
– В чем дело?! – повторил он вопрос главного психолога. – Да в том, чтобы заставить это... сборище гениев проявить хоть капельку разума! И ведь чем толковее, тем настырнее! Возьмите Приликлу: яичная скорлупа на ножкак спичечках, а себе туда же – желает остаться! Или доктор Маннон… почти диагност, а ведет себя ничуть не лучше остальных. Он утверждает, что лечение исключительно людей будет для него чем-то вроде отдыха. А прочие приводят совершенно фантастические доводы. Растолкуйте им, сэр. Вы же главный психолог...
– Три четверги медицинского и обслуживающего персонала, – отозвался О'Мара, – владеют информацией, которая в случае, если они попадут в плен, может пригодиться нашему врагу. Поэтому все они должны быть эвакуированы, неважно, кто они там – диагносты, компьютерщики или младшие санитары. У них нет выбора. Кроме того, определенное количество врачей прикреплено к пациентам на время перелета. Что касается оставшихся, разбирайтесь сами: они – взрослые, разумные, здравомыслящие существа, которым не требуется мое вмешательство.
Конвей недоверчиво хмыкнул.
– Прежде чем подвергать сомнению здравомыслие других, – сказал О'Мара, – ответьте-ка на мой вопрос. Вы остаетесь?
– Ну... – протянул Конвей.
О'Мара отключился.
Конвей долю глядел на интерком. Он всё ещё колебался. Он знал, что натура у него отнюдь не героическая, и его так и подмывало бросить всё и бежать. Но он не мог покинуть своих друзей, ибо, если он улетит, а Мэрчисон, Приликла и прочие останутся, он не вынесет того, что они будут думать о нём. Быть может, они все считают, что он твёрдо вознамерился остаться и лишь притворяется, будто не собрался с мыслями, но на деле-то он просто трусит и лукавит перед друзьями, не желая признаваться в трусости.
Самобичевание Конвея прервал резкий голос полковника Скемптона.
– Доктор, на подходе келгианский звездолет и грузовик с Илленсы.
Будут оба через десять минут. Шлюзы номер пять и семнадцать.
– Хорошо, – сказал Конвей и, едва ли не выбежав из кабинета, устремился в Приемный покой.