Можно предположить, – продолжала Коун, не дав Лиорену вставить ни слова, – что тарланин очень страдает от чувства вины за смерть кромзагарцев. Это чувство вины возрастает из-за того, что ему кажется, будто бы его несправедливо лишили наказания, положенного за такое ужасное преступление. Вероятно, тарланин жаждет и наказания, и прощения, вероятно, тарланин полагает, что лишен и того, и другого.
Лиорен понимал: Коун пытается помочь ему, но пока все ее излияния не обижали его и не помогали ему по одной простой причине – помочь ему было нельзя.
– Если Создатель, – между тем продолжала Коун, – не способен прощать или если тарланин не верит в существование Создателя, то о прощении не может быть и речи. И если эта маленькая частичка Бога – или если тарланин неверующий и предпочитает обойтись нерелигиозным термином, – если Добро, ведущее постоянную борьбу со Злом во всех разумных существах, отступило, то тарланин никогда не сумеет простить себя. Нельзя насовсем забыть о катастрофе на Кромзаге. Раны, нанесенные этой катастрофой, наверное, никогда не заживут целиком, но если тарланин хочет облегчить свои страдания, его нужно простить.
Гоглесканка настоятельно советует тарланину, – заключила Коун, – чтобы он искал прощения у других.
Соображения, высказанные Коун, оказались не только долгими и необидными, но и совершенно напрасными. С трудом скрывая нетерпение, Лиорен спросил:
– Искать прощения у других? У других, не таких требовательных богов? У кого же конкретно?
– Разве непонятно? – еще более нетерпеливо буркнула Коун. – У тех самых существ, в отношении которых был совершен ужасный проступок, – у оставшихся в живых кромзагарцев.
На секунду Лиорен потерял дар речи – настолько он был потрясен и оскорблен. Ему пришлось напомнить себе: в данном случае оскорбление было нанесено исключительно из-за невежества.
– Это невозможно, – процедил он. – Тарлане ни у кого никогда не просят прощения. Это совершенно бессмысленно. Это все равно как если бы ребенок пытался избежать назначенного родителем наказания. Мелкие проступки детей еще можно простить, но тарлане – взрослые тарлане – полностью несут ответственность за свои ошибки и не спорят с заслуженным наказанием. Они никогда не посрамят себя самих и того, перед кем провинились, вымаливанием прощения. Кроме того, кромзагарские пациенты уже излечены и в настоящее время находятся под наблюдением. Скорее всего, увидев меня, они обезумеют от ненависти и разорвут меня на куски.
– А разве не о такой судьбе мечтает тарланин? – возразила Коун. – Разве он передумал?
– Нет, – протянул Лиорен. – Случайная смерть решила бы все проблемы. Но... извиняться... нет, это немыслимо.
Коун немного помолчала и сказала:
– От гоглесканки ждут, что она порвет со своими эволюционными предрассудками и станет думать и вести себя по-новому. Вероятно, в своем невежестве она полагает, что попытка порвать с Темным Демоном ничтожна в сравнении с той, которая требуется, чтобы одному разумному существу попросить прощения за непреднамеренную ошибку у другого разумного существа.
«Ты пытаешься сравнить субъективных демонов», – подумал Лиорен. Но вдруг его разум заполонили образы, звуки, прикосновения кромзагарцев – воюющих, совокупляющихся, умирающих среди гниющих руин той культуры, которую они сами и разрушили. Он видел, как они, совершенно беспомощные, лежат на стерильных кроватях в лазаретах, видел, как они валяются неподвижными грудами после оргии самоуничтожения, оргии, разгулявшейся из-за его поспешности. Воспоминания о кромзагарцах пронеслось в голове Лиорена бурной волной. Помимо всего прочего, ему представилась палата и все находящиеся в ней пациенты, бросающиеся на него и разрывающие его в клочья в отместку за гибель своих сородичей. Лиорена охватило странное удовлетворение и спокойствие от понимания того, что скоро его жизнь прервется, а вместе с ней исчезнет и измучившее его чувство вины. А потом возникли образы дежурных сестер или братьев – тяжеленных тралтанов или худлариан, растаскивающих кромзагарцев и освобождающих его – полуживого. Он представил долгое, одинокое выздоровление, во время которого с ним не будет никого, кроме страшных, неумолимых воспоминаний о том, что он натворил на Кромзаге.