– И еще раз, – взволнованно проговорил Конвей. Безусловно, тогда, много лет назад, о подобных случаях и говорить не приходилось, поскольку полостные операции ФРОБ считались просто невыполнимыми. Конвей гадал, останется ли в живых эта худларианка, когда оба сердца вдруг дрогнули, чуть помедлили, а потом забились сильно и ровно.
– Сердца плода заработали, – отметил Хоссантир и через несколько секунд добавил:
– Пульс оптимальный.
На сенсорном экране наблюдалась картина сигналов, совершенно нормальная для худларианки, находящейся без сознания. Следовательно, ее мозг не пострадал из-за длившейся несколько минут остановки кровообращения. Конвей ощутил некоторое облегчение. Но вот что странно: теперь, когда самое страшное было позади, оккупанты его сознания начали ему ужасно докучать. Ощущение было такое, словно и у них гора упала с плеч и они принялись с энтузиазмом радоваться успеху. Конвей раздраженно тряхнул головой, стараясь убедить себя в том, что это всего-навсего записи, сохраненные массивы информации, чужого опыта, открытые для доступа его собственного разума, которые он мог как употребить с пользой, так и проигнорировать. Но следующая мысль, не слишком приятная, была такая: а ведь его разум тоже представлял собой не что иное, как собрание знаний, впечатлений и опыта, скопившихся за годы жизни. Так почему же тогда сведения, собранные в его разуме, были важнее и значительнее, чем те, которыми его снабжали доноры мнемограмм?
Конвей постарался отделаться от этой внезапной пугающей мысли и напомнил себе о том, что, пока еще жив, способен получать новые впечатления и непрерывно совершенствовать свой опыт на их основе, в то время как мнемографический материал был, если можно так выразиться, заморожен уже в то время, как запись снимали у донора. В любом случае все доноры либо давно умерли, либо уже уволились из Главного Госпиталя Сектора. И тем не менее ощущение у Конвея было такое, словно он начинал сомневаться в том, что он – хозяин своего сознания. Вдруг он страшно испугался: в своем ли он уме?
О'Мара жутко разгневается, если узнает, что у Конвея бродят такие мысли. С точки зрения Главного психолога врач отвечал за свою работу и инструментарий, как вещественный, так и психологический, с помощью которого эту работу выполнял. Если врач не мог удовлетворительно исполнять свои обязанности, ему следовало поискать менее ответственную работу.
А более ответственную работу, чем та, что ложилась на плечи диагноста, еще надо было поискать.
Конвею снова показались чужими собственные руки. Толстые, розовые, неловкие пальцы опять задрожали. Конвей отложил комплект инструментов ДБДГ и обернулся к мельфианину, ассистенту Хоссантира, признать которого внешне до сих пор не мог, поскольку лицевая пластина шлема у того была еще не до конца очищена от крови, и сказал:
– Не желаете ли занять свое место, доктор?
– Благодарю вас, сэр, – ответил ЭЛНТ. Наверняка он опасался, что Конвей счел его недостаточно компетентным хирургом. «Сейчас, – хмуро подумал Конвей, – все как раз наоборот».
– Никто не собирается, – торжественно провозгласил Хоссантир, – сваливать всю работу на вас, Конвей.
Тралтан явно догадался, что с Конвеем что-то не так. От, глаз Хоссантира мало что можно было скрыть даже тогда, когда казалось, что все четыре смотрят в другую сторону. Еще несколько минут понаблюдав за тем, как бригада хирургов закрывает операционную рану, Конвей покинул пациентку и направился посмотреть, как идут дела у остальных.
ФРОБу десятому был успешно пересажен орган абсорбции. Эдальнет и вся его бригада полным ходом вели трансплантацию конечностей. Больной был вне опасности. Функционирование пересаженного органа проверили путем нанесения на кожу питательного спрея. Датчики показали, что всасывание идет нормально. Хваля хирургов за хорошую работу, Конвей поглядывал на широченные стежки соединительных швов, наложенные так близко друг от друга, что шов в целом напоминал застежку «молния». Однако другого способа сшить толстенную кожу ФРОБ не существовало, а шовный материал отличался молекулярной неустойчивостью, и его можно было легко удалить после заживления.
Останется почти невидимый шрам. Но худларианская часть сознания Конвея твердила о том, что шрам – самая малая из будущих забот этого пациента.
И Конвею тут же захотелось поскорее вообще убежать из операционной, избавиться от послеоперационных обходов. Однако, совладав с собой, он направился к третьему пациенту-худларианину.