Воспитанные леди ведут скучную жизнь.
На улице было полно народу. Там, где прежде сидели нищие и темнели пустые витрины лавочек, теперь кричали толпы, торопливо заливающие вином и элем горечь многомесячной осады и поражения. Варваров прогнали от ворот!
Те, кто во время осады заложил ростовщикам свои драгоценности, теперь оделись в лучшие наряды. Несколько лавочек ростовщиков разграбили, и гуляющие щеголяли в ярких одеждах из богатых шелков, шерсти или узорчатого хлопка. Улицы пестрели нарядами, украшениями и флагами так, что рябило в глазах. Казалось, весь город преобразился. Даже облаченные в оранжевые мантии младшие храмовники, дьяконы в сером и высшие чины в черных рясах, и те присоединились к веселью. На своих постах оставались только верные Маккинни копейщики, но и тут многие уже опустошили протянутый из толпы стакан вина или пива.
– Улицы выглядят по-другому без мечников-храмовников, – заметил Хэл. – Я видел, что люди Храма уже вербуют новых мечников взамен тех, что пали в сражении…
– Да.
Маккинни совершенно не хотелось обсуждать эту тему.
– Ужасно, – сказала Мэри. – Отец Сумбаву и тысяча мечников погибли после того, как мы одержали победу… Не могу понять, как это вышло.
– Так всегда бывает, – ответил Маккинни. – Платить приходится всегда.
«Но как это вышло? – спросила себя Мэри. – Неужели Маккинни так хорошо понимал характер Сумбаву, что преднамеренно использовал священника, чтобы уничтожить армию Храма? – Это немного пугало. – Если Натан так хорошо разобрался в Сумбаву, то насколько хорошо он постиг меня?
Что если Натан специально послал Сумбаву и его людей на смерть? Был ли у него другой способ овладеть Храмом? Наверно, нет. Стоило ли платить за это такую цену? Вот в чем вопрос. Что мы делаем в этом городе? Судя по тому, чего я насмотрелась, я бы предпочла быть жительницей Империи, а не моего родного мира…
Империи не нужна ни я, ни мужчины и женщины вроде меня. Но мы нужны Гавани. Наш поход важен для Гавани, а я важна для успеха нашего похода, и этого для меня должно быть достаточно. Я о таком и мечтать не могла. Вот только моя работа закончена…»
Маккинни подал ей кубок вина. Вино было крепкое, с богатым вкусом, и сильно ударяло в голову. Мэри знала, что не сможет выпить его до дна, но царящему вокруг веселью трудно было сопротивляться, и она осушила больше половины кубка. Натан принял кружку эля у одного из своих сменившихся со службы копейщиков.
– Спасибо, Хиаро, – кивнул он. – Чем ты займешься теперь, когда война закончилась?
– Не знаю, полковник.
Коротышка-копейщик расправил плечи. Обрисовалась мускулатура, появившаяся благодаря безжалостной муштре Старка. Мэри вспомнила, каким увидела этого человека впервые: когда Хиаро вступил в армию Маккинни, он больше напоминал призрак, жил на милостыню Храма, ночевал в канаве и готовился умереть.
– Мою ферму сожгли, моя жена и ребятишки мертвы… мой лендлорд хочет, чтобы мы вернулись на его поля, и, похоже, роста у меня не хватит, чтобы поступить в новую гвардию Храма.
Маккинни отвернулся, но начальник копейщиков шагал за ними.
– Полковник… торговец… сэр, ходят слухи, что вы с армией отправляетесь на запад. Таких как я много. Мы хотели бы пойти с вами. Некоторые говорят, нужно-де держаться вместе и идти в другой город, наняться там солдатами, но нам бы лучше с вами.
– Спасибо, Хиаро. Я запомню, – ответил Маккинни.
«Что в нем есть такого, что заставляет людей быть верными ему? – удивилась Мэри. – Не только Хиаро. Хэла Старка. Других стражников. Этакая объединяющая сила. И я чувствую это, но понимаю, что тут должно быть что-то еще, нечто более физическое. Видит Бог, полковник достаточно обаятелен. Иногда он смотрит на меня». Мэри допила вино. Из толпы кто-то вышел и снова наполнил ее кубок.
Они двинулись по ярко освещенным улицам. В каждом дверном проеме позвякивала на ветру эолова арфа в виде миниатюрного Храма. Они свернули за угол, Мэри поскользнулась на мокрой мостовой. Маккинни поддержал ее, на мгновение она прижалась к нему. Ощутила его тепло и не захотела отстраняться. Он осторожно помог Мэри выпрямиться, но ей показалось, что делал он это чуть дольше необходимого, словно физическое прикосновение не было для него неприятно.