Это было самое страшное ощущение за все месяцы обучения. Да что там, я даже перед своей первой смертью так не испугался. И это здорово прочистило мне мозги и спустило с небес на землю.
На какое-то мгновение я перестал понимать, где верх, а где низ. Перед глазами поплыл туман, а в ушах зазвенело. Руки, действуя на автомате, дрогнули. Штурвал едва не выскользнул из потных ладоней.
— Твою душу, Громов! Соберись! Сейчас подохнешь… — выкрикнул я сам себе.
Честно, не знаю, откуда взялись силы. То ли сработала многовековая память предков, то ли инстинкт самосохранения, то ли отточенные за обе жизни навыки… Не знаю.
Как бы там ни было, но я почти машинально перевёл взгляд на авиагоризонт. Дрожащими пальцами выровнял крен, почувствовав, как самолёт послушно, хоть и с некоторой валкостью, вернулся в расчётное положение. Сердце колотилось так, что мне казалось, будто оно ускакало из положенного места и умостилось где-то в горле. Сделав несколько глубоких вдохов, я доложил на землю хриплым от ора, но достаточно бодрым голосом:
— Задание выполнено. Возвращаюсь на базу.
Когда шасси коснулись взлётно-посадочной полосы и самолёт, покачиваясь, покатился по рулёжной дорожке, до меня докатилась вторая волна эмоций после всего случившегося.
Некоторое время я молча сидел в кабине, не в силах пошевелиться, и пытался переварить мысль о том, что только что я был на волосок от гибели. Не от злого умысла Белоглазова, не от интриг врагов, а от банальной, обыденной человеческой усталости.
Это был жёсткий, но своевременный урок. Грань, на которой я балансировал всё это время, оказалась ещё тоньше, чем мне казалось. После череды побед я как-то позабыл, что одного упорства, везения и знаний мало.
Важно и силы распределять грамотно, и время находить для отдыха. А иначе все мои планы пойдут по известному месту в одно мгновение из-за излишней самоуверенности. Да-да, привет тому старшему лейтенанту, который не так давно меня об этом предупреждал, и я даже важно с этим согласился.
Со злости на самого себя я с силой стукнул кулаком по металлической стенке кабины. Удар отозвался острой болью в костяшках, но сейчас мне было откровенно плевать на это. Только стыд кольнул за собственную слабость. В шлемофоне раздался обеспокоенный голос Максимыча:
— Громов, что там у тебя? Почему молчишь и не докладываешь? Уснул, что ли?
Я выругался сквозь сцепленные зубы и, взяв себя в руки, как можно спокойнее проговорил в микрофон:
— Всё в порядке, товарищ инструктор. Задание выполнено. Завершил посадку.
Когда я, наконец, выбрался из кабины и ступил на твёрдый бетон, ноги мои слегка подкашивались. Я снял шлем, провёл рукой по мокрым от пота волосам и глубоко вдохнул. Воздух показался мне в этот момент самым-самым свежим и чистым.
К командному пункту я шёл, словно выжатый лимон. У самого входа я неожиданно для себя повстречал нашего командира роты — капитана Ермакова. Вот уж кого, а его я здесь не ожидал увидеть сегодня.
Он стоял, по привычке заложив руки за спину, и буквально сканировал меня с головы до ног своим внимательным взглядом.
Вбитые на подкорку рефлексы сработали быстрее мысли. Я мгновенно выпрямился и поприветствовал его.
— Товарищ капитан! Курсант Громов после выполнения полётного задания…
Ермаков кивнул и поднял руку, жестом останавливая меня.
— Выглядишь дерьмово, Громов, — слегка поморщившись, констатировал он.
Я не смог сдержать кривую усмешку. В этом был весь Ермаков. Он особо не церемонился с курсантами. И что тут скажешь? Он прав. Выглядел я и правда паршиво.
— Спасибо, товарищ капитан! — бодро ответил я, несмотря на всю абсурдность ситуации.
— Вольно, — разрешил Ермаков и достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. — Держи. Заслужил.
Я расслабился и взял протянутый листок. Развернул его. Взгляд скользнул по стандартному казённому тексту, но смысл написанного не сразу дошёл до моего уставшего мозга.
Я перечитал: «Курсанту Громову С. В. предоставляется увольнительная сроком на 24 часа…»
В этот момент я почувствовал себя мелким пацаном, который под новогодней ёлкой обнаружил именно тот самый заветный подарок, о котором он писал Деду Морозу в письме.
Волна чистого, ничем не омрачённого восторга накатила на меня. Мне отчаянно захотелось обнять капитана и от души расцеловать его. По-брежневски, в обе щеки, три раза.
Даже не пытаясь скрыть счастливую улыбку до ушей, я проговорил:
— Спасибо, товарищ капитан!
Тот довольно хмыкнул.
— Иди давай. Времени у тебя, считай, нет. — Он махнул рукой в сторону стоянки грузовиков, развозящих личный состав.