Казалось бы, всё шло своим чередом, как обычно. Казалось бы…
Но отчего-то Француз вдруг поёжился, словно от внезапного сквозняка, а в груди у него противненько так заныло.
Где-то он допустил ошибку. Какую-то мелкую, но досадную оплошность. Он чувствовал это всеми фибрами своей души. Но… где?
Москва.
Квартира Громовых.
«А вот и подлянка», — отстранённо подумал я.
Услышав слова отца, я ощутил странное спокойствие. Новость и правда была скверной, но вместе с тем внутри меня будто сжатая пружина распрямилась. То самое зудящее предчувствие грядущих неприятностей, что не отпускало меня все эти дни, наконец схлынуло без следа. Теперь я знал, с чем имею дело.
Я посмотрел на взвинченного до предела отца, который стоял, нервно постукивая пальцами по портфелю, и просто сказал:
— Пойдём домой.
Отец аж поперхнулся, кашлянул и уставился на меня с немым вопросом во взгляде.
— И это вся твоя реакция? — наконец, спросил он. Наверняка подумал, что я в шоке от услышанного или до меня не дошёл смысл сказанного. — Сын, тебя вычеркнули из списков! Ты хорошо понял мои слова? Все твои планы…
— Да, — перебил я его и устало потёр лоб. — Послушай, отец, сегодня был чертовски длинный день. Сейчас мне хочется поесть и лечь спать. А обо всём остальном подумаем завтра.
Я действительно ощущал усталость. Но не физическую, а скорее моральную. Что ни говори, а необходимость всё время быть настороже — выматывает похлеще усиленных тренировок. Но сейчас, когда недруг раскрыл свои карты, стало проще.
На следующий день, конечно, у меня появилось желание пойти и начать выяснять, не произошла ли ошибка. Но, поразмыслив, я понял, что этим ничего не добьюсь. Неспроста ведь Прохоров был так уверен в своих словах. Если уж они смогли убрать мою фамилию из списков, то мой поход в институт с возмущениями ситуацию не исправит.
В то, что я мог по каким-то объективным причинам не пройти первый этап отбора, я совершенно не верил. Если бы и срезали, то на втором, где требования жёстче. За первый этап я был абсолютно спокоен: здоровье в порядке, все нормативы сданы, по параметрам рост, вес тоже подхожу.
Поэтому вечером следующего дня я связался с Ершовым через наш условленный сигнал: позвонил в справочное бюро и задал безобидный вопрос о расписании электричек. Капитан перезвонил мне через час с уличного автомата. Я коротко изложил ситуацию и высказал свои подозрения насчёт Прохорова. Ершов выслушал меня молча, сказав лишь: «Разберёмся. Веди себя как обычно.» и положил трубку.
А я и вёл себя так, будто ничего не произошло. Это, кажется, больше всего злило отца. Он нервничал, ходил из угла в угол, пытался что-то предпринять через свои связи, а я… я продолжал жить в своём ритме.
Даже мать обратила внимание на моё поведение и как-то утром, когда отец вышел из кухни, тихо спросила:
— Серёженька, всё в порядке? На отце лица нет, а ты какой-то молчаливый… Ты хорошо себя чувствуешь? Может, к врачу сходить?
Сходил уже к врачу и не к одному. Я улыбнулся ей и покачал головой:
— Всё в порядке, мам. Просто дел много. Подумать нужно. А у отца на работе, наверное, много всего накопилось. Не переживай, всё хорошо.
Мать мне не поверила, но решила не докучать расспросами. Женская интуиция — страшная штука. От них ничего не утаишь, как бы не пытался. Всё равно учуют подвох, даже если не будут знать, где он.
Но то мать, а вот отец действовал в лоб и периодически пытался вывести меня на разговор.
— Сергей, я не понимаю! — не выдержал он на второй день. — Все твои усилия, все планы… они под угрозой! А ты… ты ничего не делаешь! Просто сидишь, ешь, спишь, читаешь!
— Отец, от того, что я сейчас начну наматывать круги и нервничать, ситуация не изменится, — мой ответ каждый раз был примерно одинаков. — Всё скоро решится. Так или иначе.
Приняв ситуацию, как свершившийся факт, решил, что вместо бесплодных переживаний лучше заняться делом. Я уединился у себя в комнате и начал по памяти восстанавливать всё, что когда-либо слышал или читал о том, каким образом СССР мог бы получить дополнительное финансирование для лунной программы. В моей прошлой жизни это было горячей темой для длительных дискуссий среди интересующихся историей космонавтики. Я не был экономистом, но обладал знанием будущего, а это давало мне уникальное преимущество.