Наконец, подбитый мною волк не выдержал и ринулся в атаку. Но я был начеку. Вскинул пистолет, прицелился и выстрелил почти в упор. На этот раз выстрел был точным. Зверь свалился на землю и забился в предсмертных судорогах. С другой стороны поляны послышалась возня в кустах, и из них вышел ещё один волк, чуть крупнее первых. Он остановился, повёл носом и коротко рыкнул.
Он отличался от первых двух не только размером. У него был холодный спокойный взгляд… на еду. В этот момент я почувствовал себя окороком или бутербродом. Очень аппетитным бутербродом.
Пока я смотрел на нового участника нашей дискотеки, раненый волк, собрав все силы, прыгнул на меня. Я не успел среагировать и уже готовился почувствовать, как зубы хищника вцепятся в мою выставленную руку. Но прогремел ещё один выстрел. Стрелял не я. Пуля просвистела рядом со мной, и волк, не долетев до меня, рухнул на землю.
На поляну, уверенной походкой вышел дядя Гриша. Тяжело дыша, он быстро оценил ситуацию и шмальнул в волка, который стоял на краю поляны. Не издав и звука, зверь отпрыгнул в сторону, а затем стал пятиться в чащу.
Не опуская оружия, дядя Гриша коротко бросил через плечо:
— Что с ним?
Я убрал пистолет и шлёпнулся на колени рядом с Митей. Пальцы нащупали на его шее слабый, но отчётливый пульс.
— Жив, — доложил я, переводя дух. — Без сознания. Его порвал волк, но не критично. Рана на ноге. Кровотечение небольшое, по всей видимости, крупные сосуды не задеты. И ещё он хромал до этого. Похоже на вывих, но может и перелом.
Дядя Гриша скупо кивнул, принимая мой ответ.
— Доложи командиру. Пусть идёт сюда. Один ты его не утащишь, а я прикрывать буду наш отход и помочь не смогу. Повезло, что стая, видать, небольшая. Или это были просто шатуны-одиночки. Сейчас мы их отогнали, но они могут вернуться с подкреплением.
Достал рацию и, связавшись с Беляевым, коротко и чётко описал ситуацию и сообщил наши координаты. Пока мы ждали командира, я привёл Митю в чувство и постарался оказать ему первую помощь.
Аптечка осталась в лагере, поэтому пришлось обходиться подручными средствами. Рана на ноге была неглубокая, но рваная — несколько проколов от клыков по сантиметру в диаметре и до двух или больше глубиной. Остальные зубы отпечатались на меньшую глубину. А ещё была длинная, кровоточащая ссадина на голени.
Раздевшись до майки, стянул её и порвал на полосы. Кусок побольше скрутил наподобие мотка бинта и приложил к ране. Остальными полосками туго перевязал, чтобы остановить кровь и хоть как-то защитить от грязи. Хорошо бы промыть рану, но воды поблизости не было.
С вывихом или переломом делать было нечего. Остаётся только зафиксировать ногу, подложив под неё свёрнутую куртку, и обложить ветками, чтобы минимизировать движения при транспортировке. Я понимал, что это слабая помощь, но лучше, чем ничего.
Где-то через час на нашу поляну вышел Павел Иванович. Он прихватил с собой носилки, которые мы накануне соорудили из двух жердей и брезента. Митя к этому времени уже окончательно пришёл в себя и лежал с закрытыми глазами, тихо поскуливая от боли. Мы с Павлом Ивановичем аккуратно преложили его на носилки, стараясь не тревожить повреждённую ногу.
— Мить, где пистолет? — спросил я, чуть не забыв о нём.
— Там, — мотнул он подбородком на край поляны.
Дядя Гриша искоса глянул на Ковалёва, но промолчал.
— Иди, прикрою, — скупо сказал он мне.
Я пошёл к тому месту, откуда прибежал Митя. Пошарив взглядом по земле, вскоре нашёл то, что искал. Подобрав его, я вернулся к носилкам и схватился за передние ручки, Беляев за задние. Носилки тяжёлыми не были, но нести их по размокшей, кочковатой земле, продираясь сквозь мокрый подлесок, было делом непростым.
Дядя Гриша шёл чуть поодаль, зорко посматривая по сторонам, с оружием наготове. Волков видно не было, но где-то в глубине леса слышалось отдалённое подвывание.
В лагере мы, наконец, смогли нормально обработать Мите рану. Перелома, к счастью, не оказалось. Он просто сильно подвернул ногу, когда бежал от волков. Даже вправлять ничего не пришлось — обычное растяжение связок, само пройдёт.
К моему удивлению, дядя Гриша не ворчал, не ругался и даже не отчитывал провинившегося. Он словно вычеркнул его из своего внутреннего списка и махнул на него рукой. Такое его равнодушие оказалось хуже привычной ругани.
Когда мы закончили с перевязкой, Павел Иванович спросил у Мити:
— Рассказывай, Ковалёв. Почему не сообщил о компасе и волках?