Я поймал себя на мысли, что смотрю на одну и ту же цифру уже, наверное, четвёртую или пятую минуту. Как будто, если пялиться на неё достаточно долго, она устыдится и поползёт вверх. Не поползла, само собой.
Юрий Алексеевич первым нарушил молчание.
— Значит, так, — сказал он спокойно, но как-то уж слишком сухо, будто каждое слово нарочно отмерял и взвешивал. — У нас определённо есть проблема, и её нужно решать. Если взлетать как есть, блок Д не вытянет. Это очевидно.
— Определённо, — согласился я. — И очевидно. Нормально мы не улетим отсюда.
Он коротко кивнул и снова посмотрел на панель.
Мы не метались в панике, не задавали друг другу лишних вопросов и не тратили силы на бесполезное «как же так». Хотя поводов для этого у нас сейчас было хоть отбавляй.
Мы сели на Луну живыми, почти целыми. А толку? Если не починим модуль, так здесь и останемся. Очень иронично, ничего не скажешь. Советский человек первым ступил на Луну и там же благополучно прописался навсегда.
Мысль дурацкая сама по себе, но именно такие обычно и лезут в голову в самый неподходящий момент.
— Что мы можем сделать сами? — спросил Гагарин.
Я быстро перебрал в голове варианты.
Можно проверить резервную линию ещё раз или прогнать продувку. Глянуть, как ведёт себя узел на переключении. Попробовать понять, жив ли вообще редукционный клапан или ему пришёл конец на посадке. Вариантов, честно говоря, было немного. И почти все мне не нравились, потому что я понимал их бесполезность в нашем случае.
— Можно ещё раз пройти по резерву, — всё же озвучил их я. — Продувку повторить, переключение проверить. Но если сам узел приложило при посадке, боюсь, что без замены мы много не налетаем.
Юрий Алексеевич сразу потянулся к связи.
— «Заря», я «Рубин». Начинаем повторную проверку. Нужен расчёт по взлёту при текущем давлении и все возможные варианты обхода.
И замолчал.
В ответ — уже привычные мгновения тишины из-за задержки. За это время можно выдохнуть, ещё раз всё мысленно прокрутить, успеть самому себе ответить на половину вопросов, а потом только мы услышим голос с Земли. Разговор получается рваный, но другого у нас всё равно нет.
— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Повторную проверку проводите. Расчёт готовим.
— Принял, — отозвался Гагарин.
И мы начали работать.
Я снова прогнал по кругу всё, что ещё можно было использовать, не разбирая полмодуля к чёртовой матери. Проверил последовательность переключения. Повторил команду на резерв. Посмотрел отклик. Потом ещё раз. Юрий Алексеевич следил за показаниями и сразу дублировал их на Землю.
Ничего хорошего это нам не дало.
На несколько секунд на связь вышел Волынов.
— «Рубин», я «Рубин-3». Что у вас по резерву?
— То же самое, — ответил Гагарин. — Чуда не случилось.
— Понял.
И всё. Опять пауза.
Потом на связь снова вышел ЦУП. Говорил теперь уже другой голос. Видимо, дежурного оператора сменил кто-то из технарей. Разница была заметна сразу. Оператор говорил ровно, по утверждённой манере. Технарь же говорил так, будто в голове у него в это время параллельно стремительно проносятся расчёты, схемы, матерные слова и желание оказаться сейчас рядом с железом, а не за тысячи километров от него.
— «Рубин», я «Заря». По предварительным расчётам: при текущем давлении штатный взлёт не гарантируется. Повторяю: не гарантируется. Если проблема в клапанном узле линии наддува, без замены элемента устойчивого решения нет.
Очень ценное замечание. Особенно если учесть, что запасного элемента у нас нет.
Я вздохнул и посмотрел на Гагарина. Он — на меня.
Ну да. С этим всё было ясно и без дополнительных пояснений ЦУПа. Здесь не космодром и не испытательный стенд. Здесь нет рядом ящика с деталями, нет и инженера под боком, который скажет: а ну-ка, дайте другой клапан, сейчас попробуем всё починить.
— Хорошо, — сказал Гагарин, минуя микрофон. — Тогда думаем дальше. Что у нас есть?
Я обвёл взглядом тесную кабину.
— Инструмент, руки, голова и немного времени.
— Негусто.
— Чем богаты, — развёл руками я. Точнее, попытался.
Он опёрся локтем о край панели и ненадолго замолчал. Я тоже молчал, перебирая в голове варианты.
Разобрать узел и попробовать его оживить? А если повреждение внутри, в самом клапане, что дальше? Сидеть и смотреть на него с умным видом? Перебрать магистраль? В тесной кабине, в перчатках, на коленке — так себе занятие. Пробовать взлетать на авось? Даже думать об этом не хотелось. Так умирают очень смелые и очень глупые люди.