Впрочем, такие люди, как он, чувствуют подобные вещи раньше других, потому что привыкли жить в мире намёков, полуулыбок и внезапно меняющейся атмосферы, которая незримо витает в воздухе.
Из служебного здания он вышел не через главный подъезд, а через боковой, ведущий к внутреннему двору и ведомственному гаражу. Двигался он быстро, но старательно изображал на лице спокойствие.
Пальто на нём сидело безупречно, шляпа тоже. Лицо было немного бледным, но на людях оно и раньше особой румяностью не отличалось. Со стороны вполне можно было подумать, что высокопоставленный товарищ Тареев просто спешит по неотложным государственным делам.
У гаража уже стояла неприметная тёмная «Волга». Возле неё переминался с ноги на ногу водитель — не его штатный, другой.
Тареев обменялся с водителем парой коротких фраз, быстро огляделся и вместо того, чтобы сесть на заднее сиденье, шагнул к багажнику.
Ершов, наблюдавший за этой сценой со стороны, мрачно усмехнулся.
Ну надо же, человек, который полжизни разыгрывал из себя важного государственного деятеля, замысливший госпереворот, в решающую минуту полез прятаться в багажник. Очень ироничная деталь, которая многое говорит о нём как о человеке.
— Дела, — тихо сказал Ершов, стоя в тени арки и наблюдая за всем этим со стороны. — Какая, оказывается, гибкая политическая позиция.
Рядом с ним негромко фыркнул один из его подчинённых.
— Работаем? — так же тихо спросил он.
— Работаем.
Машину выпустили со двора практически без задержки. На первом посту её пропустили. На втором — тоже. А вот на третьем, уже перед выездом за пределы охраняемой зоны, шлагбаум не поднялся.
Водитель высунулся в окно, сказал что-то с раздражением человека, привыкшего возить больших начальников. Дежурный постовой флегматично выслушал его, но вместо ответа сделал знак открыть багажник.
— Вы что, с ума сошли? — возмутился водитель. — У меня спецпропуск!
— Багажник, — повторил постовой.
В этот момент к машине приблизился и Ершов. Он шёл медленно, без спешки, как кот, который знает, что мышка уже никуда не денется. Лапу протяни — и она его.
Водитель, увидев его, сразу как-то осунулся и побледнел.
— Открывайте, — сухо скомандовал Ершов.
Тот машинально дёрнул рычаг.
Крышка багажника поднялась.
Внутри, между серым пледом, двумя вещевыми сумками и запасным колесом, скорчившись самым недостойным образом, лежал Константин Павлович Тареев.
Некоторое время все молчали.
Потом Ершов чуть склонил голову набок и проговорил с вежливым, почти светским удивлением:
— Константин Павлович… А я-то думал, вы человек большого государственного масштаба. А оказывается, ваш масштаб в багажник вполне ладно помещается.
Тареев медленно выпрямился. Лицо у него стало землистого цвета, злое.
— Это произвол, — проговорил он хрипло. — Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?
— Прекрасно понимаю, — ответил Ершов с намёком на улыбку. — Именно поэтому и пришёл лично. Вылезайте.
— У вас нет права…
— Вылезайте, Константин Павлович, — повторил Ершов всё тем же спокойным голосом, но на улице словно похолодало, а солнце спряталось за облака. — Не усложняйте себе и без того плохой день.
Тареев посмотрел на него с такой ненавистью, что другому человеку, может, и стало бы не по себе. Но Ершова подобными взглядами было не пронять уже очень давно. Он таких за жизнь навидался столько, что впору коллекцию собирать.
Тареев всё-таки выбрался наружу. Оправил пальто. Попытался вернуть себе хоть сколько-то достоинства. Получалось плохо.
— Вы делаете большую ошибку, — проговорил он, глядя Ершову прямо в глаза. — Очень большую.
— Да нет, — сказал Ершов. — Ошибку вы сделали. И не одну.
Дешёвый театр с толкотнёй и заламыванием рук устраивать не стали. Его окружили и повели обратно в помещение. Разговор состоялся позже, в его бывшем кабинете.
Тареев сидел прямо, подбородок держал высоко. Пытался сохранить вид человека, который якобы выше обстоятельств. Но руки его выдавали: пальцы то сжимались, то разжимались, будто он всё время боролся с желанием вцепиться во что-нибудь.
Ершов сидел напротив и молча листал бумаги.
Он не спешил. Пусть дозреет, помолчит и осознает, что на этот раз ему не соскочить.
Наконец он закрыл папку, положил её на стол и посмотрел на Тареева.
— Скажите мне, Константин Павлович, — проговорил он негромко, — чего вам не хватало?