Ушёл он уже старым, но крепким человеком, до последнего сохранив ту внутреннюю сталь, которой я в нём всегда восхищался. И до сих пор иногда ловлю себя на мысли, что перед сложным решением автоматически думаю: а что бы сказал отец?
Ершов… Этот, как мне кажется, не изменился бы даже под прямым ударом метеорита. С возрастом он стал только дотошнее и опаснее для тех, кто пытался играть против государства.
После истории с Тареевым и всей той сворой, что решила променять страну на обещания и собственные алчные аппетиты, он ещё много лет вычищал подобную дрянь без лишней шумихи. А потом, когда наконец ушёл на покой, внезапно занялся рыбалкой.
Катя… Я улыбнулся, подумав о ней.
Сколько лет прошло, а она так и осталась той девчонкой с большими зелёными глазами, которую я некогда полюбил.
Хотя она выросла не самой тихой женщиной на свете, нет. Хех. И не самой покладистой. С характером у неё всё было в порядке и в молодости, и сейчас.
Но именно это я в ней, наверное, и любил всегда особенно сильно. Она не растворилась ни во мне, ни в славе, ни в детях, ни в годах. Так и осталась собой. Красивой. Умной. Живой. Иногда язвительной. Иногда очень нежной. И до сих пор способной одним взглядом напомнить мне, что начальник ЕККП я где угодно, но только не дома.
Димка вырос незаметно быстро. Так часто бывает с детьми: вроде только вчера шлёпал босыми ногами по полу и тянул ко мне руки, а потом смотришь — и перед тобой уже взрослый мужик.
Он не пошёл в космонавты. Сказал как-то, ещё совсем молодым, что на одну семью и одного покорителя космоса более чем достаточно. Выбрал своё дело, но всё равно остался рядом с космосом — пошёл в инженеры.
Иногда спорит со мной так, что я прямо слышу в его интонациях и себя молодого, и Катю одновременно. Очень взрывное сочетание, если вдуматься.
А младший…
Вот из-за него я сейчас и стоял здесь.
Я поднял взгляд выше. Ракета была прекрасна. Стройная, мощная. Внутри неё сейчас сидел мой младший сын. И если бы кто-то сказал мне там, в далёком шестьдесят девятом, когда я стоял на Луне и думал только о том, как бы вернуться домой, что однажды буду вот так провожать сына на Марс, я бы, наверное, ответил, что человек, конечно, должен быть оптимистом, но не до такой же степени.
А вот поди ж ты.
Жизнь иногда подбрасывает вот такие повороты.
За спиной послышались шаги.
— Всё стоишь? — спросил знакомый голос.
— Стою, — ответил я.
— И что, помогает?
Теперь я всё-таки повернул голову.
Рядом со мной остановились Гагарин и Волынов.
Оба уже седые. Оба, конечно, изменились. Но всё равно это были они — те самые парни, с которыми мы некогда летели на Луну. Просто старше.
Юрий Алексеевич уже давно не был тем молодым улыбающимся парнем с плакатов, каким его привык видеть весь мир. В нём осталось это обаяние, никуда не делось, но к нему прибавились ещё и тяжесть прожитых лет, опыта, работы, ответственности. Волынов тоже сохранил все те черты, за что я его всегда уважал.
Мы втроём встали рядом и молча посмотрели на ракету.
Пожалуй, именно так и должны были вести себя люди, когда-то вместе вернувшиеся с Луны. За эти годы, в течении которых мы ещё не раз вместе летали в космос, мы научились понимать друг друга без слов.
— Переживаешь? — спросил Гагарин.
Я усмехнулся.
— А ты как думаешь?
— Думаю, переживаешь, — сказал он. — Просто делаешь вид, что нет.
— Всё-то вы про меня знаете, — буркнул я.
— Работа такая, — легко отозвался Волынов.
Некоторое время мы снова молчали. Ветер тянул по степи сухую пыль. Где-то далеко перекликалась техника. Люди на площадках двигались размеренно, деловито, без суеты. Старт был близко.
— Странно всё-таки, — проговорил я. — Иногда до сих пор не верится, что мы до этого дожили.
— До чего именно? — спросил Волынов.
Я кивнул на ракету.
— До этого. До Марса.
Гагарин посмотрел на меня чуть искоса и усмехнулся.
— А ты вспомни себя тогда. Если уж кто и был уверен, что надо идти дальше, так это ты. Мы порой и сами не поспевали за твоим аппетитом.
— Это не аппетит, — ответил я. — Это здравый смысл. Если уж открывать дорогу, то не затем, чтобы потом встать посреди неё и объявить, что дальше идти лень.
— Ага, — сказал Волынов. — Особенно доходчиво ты это объяснял окружающим. Они потом ещё долго приходили в себя.