Очень удобный приём. Когда не получается сразу придавить мысль, всегда можно попробовать придавить её носителя.
Я чуть качнул головой, словно принимая справедливость уточнения.
— Я, товарищ, не распоряжался ни временем государства, ни силами специалистов, — сказал я.
На слове «товарищ» я сделал небольшую паузу, чтобы дать понять, что оппонент не представился, что тоже является нарушением, скажем так, этикета, помимо того, что он перебил спикера во время доклада. И паузу мою заметили и верно оценили.
— Я всего лишь указал на направление, которое, по моему мнению, заслуживает проверки. Решать, стоит ли оно внимания, будут люди гораздо опытнее меня. Но если молодой офицер увидел возможность дать стране преимущество, было бы странно молчать только потому, что он молод.
В зале кто-то тихо кашлянул, кто-то хмыкнул.
Я заметил, как Филин, до этого момента сидевший почти неподвижно, слегка сощурился. Чёрт. А вот внимания этого типа я как раз и не хотел. Слишком уж внимательно он слушал.
Но отступать было уже поздно, и я завершил свою мысль:
— Ошибкой было бы не то, что я высказал гипотезу. Ошибкой было бы не высказать её вовсе.
На этот раз шум по залу прошёл заметнее.
Не бурные аплодисменты, избави боже. Здесь вообще не тот народ собирался, чтобы хлопать молодому лейтенанту за удачную формулировку. Но реакция была. И, что важнее, она была правильной. Беседа наконец вышла из формата показательной порки и снова вернулась в деловое русло.
Из третьего ряда поднялся сухощавый мужчина с длинным крючковатым носом. Вроде это преподаватель какого-то вуза, но я в этом не уверен.
— Разрешите уточнить, — сказал он, обращаясь ко мне, а не к Мопсу. — В вашем варианте расчёта насколько увеличивается чувствительность к ошибке на участке коррекции?
Я едва не выдохнул с облегчением.
Всё.
Вот теперь точно всё.
О победе пока говорить рано, до неё было как от Звёздного до Луны пешком через тундру. Но самое главное я всё-таки сделал: вытащил разговор из ловушки, в которую меня пытались загнать, и вернул его туда, где я был силён.
В цифры.
В логику.
В расчёт.
— Зависит от выбранного профиля и точности входных данных, — ответил я ему. — Но в предварительном варианте…
Дальше пошёл нормальный рабочий разговор. Не то чтобы простой. Меня ещё пару раз попытались подловить на частностях, попросили уточнить допущения, отдельно прошлись по массе, по окну манёвра, по устойчивости схемы к накоплению ошибок, по объёму вычислений и по тому, что будет, если параметры на одном из участков выйдут за пределы допусков. Кто-то недоверчиво покривился на мои оптимистичные оценки, кто-то попросил уточнить, какие исходные данные я брал за основу, кто-то сдержанно указал на узкое место, которое я сам пока обозначил лишь краем.
Но это уже был тот конструктив, с которым можно работать. Люди спорили не с моим возрастом, а с конкретными пунктами. А это, как говорится, две большие разницы.
Я отвечал спокойно и только по тому, как мерзко прилипла к спине рубашка под гимнастёркой, понял, чего мне это спокойствие стоило. Организм, зараза, всё равно прекрасно знал, что меня тут только что пытались не интересной дискуссией развлечь, а аккуратно, культурно и со вкусом закатать в асфальт.
Наконец кто-то из ведущих семинара объявил, что на сегодня достаточно, а продолжить обсуждение можно будет в рабочем порядке. По аудитории сразу прокатился характерный шум: задвигались стулья, зашелестели листы, кто-то потянулся, кто-то уже вполголоса начал спорить с соседом о цифрах, будто минуту назад ничего особенного и не происходило.
Я аккуратно сложил бумаги, убрал карандаш, сунул в папку расчёты. Руки, к счастью, не дрожали. А вот внутри ещё гуляло неприятное послевкусие, какое остаётся после драки, если понимаешь, что противник на самом деле не бил всерьёз. Так, попробовал на зубок, посмотрел, как ты держишься, и ушёл, запомнив, куда колоть в следующий раз.
Мопс больше на меня не смотрел.
Точнее, делал вид, что не смотрел. Разговаривал с кем-то сбоку, даже чуть отвернулся, всем своим видом показывая, что молодому лейтенанту он и так уделил слишком много внимания. Но именно это меня и настораживало. Слишком уж быстро он потерял ко мне интерес. Люди его породы редко отвлекались на пустяки. А уж если тратили время, то не затем, чтобы потом всё забыть через пять минут.
С Филином было ещё хуже.
Тот вообще почти ничего не сказал за всё обсуждение. Посидел, послушал, пару раз посмотрел так, что мне стало не по себе, и на этом всё. Честное слово, лучше бы он встал и высказался в лоб. С такими, как Мопс, всё хотя бы понятно: давит статусом, подменяет инженерный спор чиновной риторикой, пробует поставить на место. Ничего нового. А вот Филин молчал. И я почему-то был уверен, что его молчание не в мою пользу.