После построения народ начал расходиться. Я тоже двинулся к раздевалке. Переодевшись, затянул ремень потуже, взял фуражку и вышел.
Дорожки между корпусами, коридоры, лестницы — всё выглядело совершенно обычным. Люди сновали по своим делам, и никому не было дела до чужих переживаний. Собственно, так и должно быть. Мир продолжает жить своей жизнью несмотря ни на что. Эта мысль окончательно успокоила меня, и к нужному корпусу я подходил уже совершенно спокойным и с практически готовыми вариантами решений, что делать, если…
Когда я поднялся на этаж, где располагался кабинет начальства, и доложил о своём прибытии, то услышал скупое:
— Подождите.
Я вошёл в приёмную и тут же откинул варианты с семинаром и докладом, потому что в приёмной я оказался не один.
У стены, на стуле, сидел Борис Валентинович Волынов. Если и он здесь, значит, речь пойдёт не о моей вчерашней инициативе. Во всяком случае, не только о ней.
Волынов поднял голову почти сразу, как я вошёл. Мы переглянулись, кивнули друг другу, и на этом наш контакт закончился.
В этой жизни я не был с ним знаком, а вот в будущем — был. Не близко, но пару раз пересекались. Он был единственным космонавтом из первого отряда, который увидел мир две тысячи двадцать пятого года. Да и в целом очень приятный собеседник. От него я многое узнал о периоде зарождения советской космонавтики. Собственно, в том числе и его рассказы помогали мне хорошо справиться во время отбора.
Я сел чуть в стороне и осмотрел приёмную. Некоторое время было тихо. Ну знаете тишину, в которой слышно, как где-то за стеной шуршат бумагами, или как кто-то кашлянул в соседнем кабинете, или как по коридору мимо двери прошли люди, не сбавляя шага.
Потом Волынов негромко обратился ко мне:
— Тебя тоже с утра вызвали?
— Да, — ответил я.
Он кивнул. И всё. Сидим молча дальше.
Я посмотрел на него украдкой.
Капец, как непривычно видеть Бориса Валентиновича вот таким: молодым, в самом соку, полным энергии. Хотя манера держаться всё та же. Волынов сидел прямо, спокойно, лицо непроницаемое. Но при этом он не выглядел ни зажатым, ни слишком расслабленным. Монументальный, как скала.
Наконец дверь кабинета открылась, и оттуда вышел какой-то майор с папкой. Он поздоровался с дежурным, с нами и прошёл мимо, не задержав взгляда. Изнутри донеслось:
— Волынов.
Борис Валентинович встал, без суеты оправил одежду, едва заметно кивнул мне и вошёл.
Теперь я остался один.
Я сидел, сцепив руки, и то и дело поглядывал на дверь. Моя реакция на ожидание слегка позабавила меня. Уж я-то думал, что за прошлую жизнь научился справляться со всем. Сколько таких вызовов было? Да не счесть. Мне тогда казалось, что ничто подобное не сможет меня больше тронуть. А гляди ж. Сижу и волнуюсь, как школьник перед первыми танцами.
Сколько прошло времени, затрудняюсь сказать — часы я оставил дома. В такие минуты время вообще ведёт себя странно. То тянется, то сворачивается. Но в какой-то момент дверь снова открылась, и из кабинета вышел Волынов всё с тем же непроницаемым выражением на лице. Он снова кивнул мне на ходу, и дежурный произнёс мою фамилию. Вот же ж! Я надеялся по его выражению лица понять, к чему готовиться, но фиг мне, а не подсказки. Ладно, что уж. Сейчас сам всё узнаю.
Я вдохнул, выдохнул, коротко постучал и вошёл.
В кабинете было тепло и сухо. В центре — большой стол и стулья вокруг него. Карта висит на стене, шкаф с папками и книгами. На столе помимо прочего — пепельница с окурками.
А вот за столом сидели двое. И обоих, разумеется, я знал.
Первым был генерал-майор авиации Николай Фёдорович Кузнецов, начальник Центра подготовки космонавтов. В Звёздном городке он вообще был из тех фигур, которых невозможно было не знать.
Рядом с ним сидел не менее значимый для советской космонавтики человек — генерал-полковник авиации Николай Петрович Каманин.
Вот это уже совсем серьёзный разговор пойдёт, если в одном кабинете сидят Кузнецов и Каманин.
Я доложил о прибытии, и Кузнецов кивнул на стул:
— Присаживайтесь, товарищ Громов.
Я сел, положив фуражку на колено.
Кузнецов глянул в папку, потом на меня и размеренным голосом проговорил:
— Сразу поясню для ясности: вчерашний ваш семинар, товарищ Громов, мы сейчас разбирать не будем. Во всяком случае, не в первую очередь. Хотя и к нему ещё вернёмся.