Вот уж действительно высокая похвала.
Потом он посмотрел сначала на меня.
— Товарищ Громов, ошибки всё те же. Спешите. Хорошо, что сами себя начали вовремя одёргивать. Продолжайте в том же духе.
А затем перевёл взгляд на Гагарина.
— Товарищ Гагарин, вы слишком тянете с пресечением чужой инициативы.
Юрий Алексеевич кивнул совершенно спокойно и этим же ограничился.
Я вылез из тренажёра, потянулся, чувствуя, как неприятно тянет спину. Гагарин выбрался следом и, не глядя на меня, спросил:
— Чай будешь?
Я даже не сразу понял, что он это мне говорит, поэтому ответил с задержкой, пока крутил головой по сторонам.
— Буду, — ответил я.
— Тогда идём.
Мы вышли из корпуса в ранних сумерках. На улице подмораживало. Воздух был сухой, со специфическим запахом, какой бывает в местах, где часто и много летают. Где-то в стороне гудел двигатель, потом затих. Народ ещё сновал по своим делам, но без дневной бодрости. К вечеру все двигались иначе: шаги короче, экономнее.
Чай взяли в столовой. Не самый лучший, который доводилось пробовать, слегка перестоявший, но зато крепкий и горячий. С таким чаем хорошо сидеть после тяжёлого дня и молчать. Чем мы сначала и занимались.
Остановились у стены одного из корпусов, где было не так ветрено, и сели на лавку. Я держал кружку двумя руками, потому что так было теплее.
После затянувшейся паузы Гагарин неожиданно спросил:
— Как Катя?
Я повернул к нему голову. Честно говоря, удивил. Даже не знал, что он в курсе, как зовут мою жену. Спросил он это без дежурной вежливости, не для галочки. Если бы было так, то мог спросить просто: «Как семья?» или «Как дома?» Но нет, вопрос прозвучал так, будто ему и правда важно было услышать ответ.
— Срок близко, переживает. В остальном всё хорошо. Спасибо, что поинтересовались, Юрий Алексеевич, — сказал я.
— Когда ждёте?
Я назвал примерное время.
Он кивнул и некоторое время молчал, глядя в кружку.
— Знаешь, — снова заговорил он, — давай без этого.
— Без чего? — не понял я.
— Без «Юрий Алексеевич», «товарищ полковник» и прочего, — он чуть поморщился. — Мы с тобой не на трибуне и не в штабе. Одно дело же делаем.
Я хмыкнул.
— Ладно. Если ты сам предлагаешь.
— Предлагаю, — сказал он. Потом усмехнулся. — А то я уже начинаю чувствовать себя собственным памятником. Все эти бесконечные поездки по всей стране, да и не только. Носятся со мной, как с хрустальной вазой. А я просто летать хочу.
Я кивнул.
— Понимаю.
Он снова отпил чаю и продолжил:
— Признаюсь, я ведь боялся, что меня и в этот раз не допустят. Не захотят рисковать символом, как они постоянно говорят. Мне напрямую не говорили, находили другие причины. Но… — он хитро прищурился, подался ко мне и понизил голос, — мне передавали, что действительно говорят за закрытыми дверями обо мне. Судачат, будто я и форму растерял, и желание.
Я усмехнулся.
— Что-то я не заметил ни того, ни другого.
— Ну да, — сказал он и улыбнулся. — Желания у меня даже больше, чем прежде.
Гагарин замолчал и посмотрел на звёздное небо. Улыбка его померкла, и лицо стало более задумчивым. А потом он снова заговорил, но выбрал совершенно неожиданную тему:
— Если так посмотреть, плохие мы мужья, Серёжа.
Сказано это было без жалобы и даже без особой горечи. Просто озвучил факт, до которого человек дошёл не вчера, но вслух сказать решился только сейчас.
Я посмотрел на него внимательнее и внутренне согласился почти сразу.
Да, плохие.
И не потому, что не любим своих женщин. Наоборот. Любим. Просто профессия у нас такая. Разъезды, тренировки, выезды, постоянное ожидание, постоянный риск. В прошлой жизни всё было примерно так же. Жена и дочь видели меня урывками. Я всё время был где-то между службой, командировками и какими-то задачами, которые в тот момент казались важнее всего на свете. А потом и вовсе погиб.
Только там, в будущем, всё же было иначе. Мир жил в другом ритме. Люди говорили иначе. Да и сама профессия, при всей опасности, уже не была такой неизвестной и новой, как сейчас.
А Гагарин меж тем продолжал, словно развивал мои же мысли вслух.
— Мы сами к этому привыкаем. К риску, к разъездам, к тому, что сегодня ты здесь, завтра в другом конце страны, а послезавтра ещё чёрт знает где. Верим, конечно, что вернёмся, что всё будет нормально. Что полёт получится, работа получится и дома нас потом встретят как положено. Но если по-честному… — он на секунду задумался, подбирая слова, — если по-честному, мы внутри давно уже эту возможность приняли.