До посадки оставалось совсем немного, когда одного из сопровождающих вызвали к телефону.
Он ушёл быстрым шагом, вернулся минут через пять уже с другим лицом и сразу направился к старшему группы. Тот выслушал, коротко кивнул и подозвал ещё двоих. Разговор шёл тихо, но по их выражениям я сразу понял: что-то изменилось.
Опыт — занятная штука. Чем его больше, тем быстрее начинаешь распознавать разные, порой не очень приятные вещи по одним только лицам.
Через несколько минут нас снова собрали.
Старший группы оглядел всех и сказал:
— Для товарищей Гагарина и Громова маршрут меняется. В Звёздный сегодня не летите. Поступило распоряжение следовать на Чкаловский.
У меня внутри словно что-то резко ухнуло вниз.
Чкаловский. Именно оттуда всё и началось…
Я даже не сразу услышал продолжение.
Что-то про уточнение графика, про дальнейшие указания на месте, про то, что решение принято наверху и не обсуждается. Всё это уже прошло мимо меня.
Я стоял, не двигаясь, и чувствовал, как по спине ползёт холодок, совсем не связанный с погодой.
Юрий тем временем отреагировал спокойно. Даже с лёгким кивком, будто ожидал чего-то такого и теперь, когда получил подтверждение, выдохнул.
— Вот тебе и передышка, — негромко сказал он, повернувшись ко мне.
Я заставил себя усмехнуться.
— Похоже, рано обрадовались.
— Да уж.
Он поправил сумку на плече и больше ничего не добавил.
А я смотрел на него и чувствовал, как совсем недавно обретённое спокойствие медленно, но верно трескается.
История вроде бы и правда ушла в сторону.
Но, похоже, не настолько далеко, как мне хотелось верить.
Глава 10
Москва.
Комплекс зданий на 1-й Останкинской улице.
ЕККП. Март 1968 года.
Кабинет у Керимова был просторный, современный, но он совершенно не располагал к долгим, задушевным разговорам. Большой стол, два шкафа, карта на стене, несколько телефонов, графин с водой, тяжёлые шторы, чуть приглушавшие серый дневной свет, и всё — ничего лишнего. Никаких украшательств, которые давали бы хоть намёк на уют и расслабленность.
Всё в кабинете было устроено так, чтобы человек, вошедший сюда, сразу понимал, что времени ему отпущено ровно столько, сколько сочтут нужным.
Василий Игнатьевич Громов стоял у стола, опираясь ладонью на край полированной поверхности, и смотрел на хозяина кабинета в упор. Королёв сидел чуть в стороне, с тростью между колен, постукивал пальцами по набалдашнику и молчал. На первый взгляд могло показаться, будто именно он здесь самый спокойный. Но Керимов знал его слишком давно, чтобы обманываться этой внешней невозмутимостью.
— Я ещё раз говорю, — с нажимом произнёс Громов-старший, — нельзя дёргать на побочные задания тех, кто у нас идёт по лунной программе. И не просто участвует, а стоит ближе других к основному составу. У них и так работы выше крыши. Учёба, тренировки, специальные программы, медики, стенды, теоретическая подготовка. А вы…
Он осёкся на полуслове, потому что Керимов поднял руку в коротком, почти усталом останавливающем жесте.
— Я понимаю твоё беспокойство, Василий Игнатьевич, — терпеливо проговорил он. Так, будто по десятому кругу объясняет первоклашке таблицу умножения. — Понимаю и без дополнительных объяснений и аргументов. Когда проверяют новую технику, риск есть всегда. И вероятность неудачи всегда есть. Но, во-первых, специалисты по машине доложили, что всё в порядке и к работе она готова. Во-вторых, твой сын рискует и без этого. Как и Гагарин. Как и любой из тех, кого вы сами отправляете в космос. А если хочешь его уберечь, то пусть меняет профессию. Вон, в колхозе всегда рук не хватает, а пользы принесёт не меньше!
Последние слова он произнёс уже жёстче.
— Всё. Разговор окончен.
Кулак Керимова глухо стукнул по столу.
В кабинете сразу стало тихо.
Громов тяжело дышал, будто только что пробежался по лестнице, а не стоял на месте. Скулы у него заострились, в глазах видна была злость, сдерживаемая не столько дисциплиной, сколько пониманием, что ещё одна попытка отменить этот дурацкий полёт всё равно ни к чему не приведёт.
Королёв по-прежнему постукивал пальцами по трости и смотрел не на Керимова, а куда-то мимо него, в пространство. Это было не очень хорошо. Когда Сергей Павлович начинал смотреть вот так, значит, внутри у него лютовала буря куда более неприятная, чем обычное раздражение.
Керимов провёл ладонью по макушке и заговорил уже тише, без прежнего нажима: