Я кивнул.
— Благодарю за новости.
— Рано благодарить пока, — пожал плечами Ершов. Потом помолчал и добавил: — Но за пацана рад. И за вас с женой. Будьте здоровы.
Сказав это, он ушёл, как уходил всегда: быстро, без прощальных жестов и без желания продолжать разговор дольше необходимого.
На выписку я пришёл раньше времени. С цветами, всё как положено. У входа толпились такие же мужья, как и я, которые ждали своих.
Когда Катю наконец вывели, я сначала увидел не её, а свёрток у неё на руках.
Белый. Слишком маленький.
Настолько маленький, что у меня внутри всё сжалось. Только потом уже разглядел саму Катю.
Она подошла ко мне и тихо сказала:
— Ну вот. Принимай.
И протянула мне сына.
Я подхватил его неуклюже, слишком осторожно, будто впервые. Сердце радостно застучало в ускоренном темпе.
Катя, конечно, сразу это заметила.
— Не бойся, — сказала она с еле заметной улыбкой. — Он не хрустальный.
— Я и не боюсь, — я оторвал взгляд от сына и посмотрел на неё. — Просто он такой кроха.
Она тихо рассмеялась.
Я снова посмотрел на свёрток в своих руках.
Из-под края одеяла торчал крошечный нос и сжатый кулачок. Всё остальное пока терялось в ткани, лентах и моём собственном ошалевшем состоянии.
— Привет, Димка, — сказал я едва слышно.
Формально на бумаге он ещё не был Дмитрием. До ЗАГСа мы доберёмся позже. Но в этот момент мне стало совершенно ясно, что передо мной именно Дмитрий Сергеевич и никак иначе.
Катя услышала, как я его назвал, и ничего не возразила. Ну да, это был один из первых вариантов, на которых мы с ней останавливались.
С появлением в доме Кати и Димки всё сразу стало другим. Квартира наполнилась жизнью и перестала быть квартирой двух взрослых людей. В нашу жизнь вошли осторожные шаги и шёпот, чтобы не разбудить сына, которого с трудом уложили спать.
Появилось больше вещей, которые нужно было помнить. Например, где кипячёная вода, где пелёнки, что уже выстирано, что ещё нет, когда кормили, когда спал, почему сейчас молчит и не слишком ли долго молчит.
Катя держалась хорошо, но я видел, как ей тяжело. Она ещё не успела толком оправиться, а уже жила в ритме ребёнка, который не интересуется ни временем суток, ни тем, сколько ты спала прошлой ночью.
Я старался помогать, насколько мог. И очень быстро понял, насколько смешно звучит эта фраза. Потому что «насколько мог» в моём случае означало: урывками, между подготовкой, выездами и занятиями. Если вообще бывал дома.
Но даже так я старался максимально включаться в домашние дела с каким-то жадным упрямством. После того разговора с Гагариным про наш профессиональный эгоизм, как я его про себя обозвал, я решил, что не хочу в этой жизни повторять ошибки прошлой. Поэтому вовлекался, как только мог.
Если была возможность — брал сына на руки или укачивал, чтобы Катя поспала хотя бы лишние полчаса. Или просто сидел рядом и смотрел, как Димка морщит нос во сне, будто уже сейчас чем-то недоволен.
И каждый раз, когда приходилось снова уходить, внутри неприятно тянуло. Не хотелось упустить что-то важное в его жизни. Каюсь, с дочкой я многое упустил и ещё больше не успел сделать, к сожалению.
Раньше дом был для меня местом, куда хотелось возвращаться. Теперь он стал ещё и местом, из которого тяжело уходить.
Весна и начало лета пролетели так быстро, что я не успел бы их толком разложить по неделям, даже если бы очень захотел.
Подготовка шла без поблажек. Дома подрастал потихоньку Димка. Катя к этому времени уже окрепла после родов и пришла в свою прежнюю форму. И где-то рядом со всем этим шла подготовка к запуску беспилотного аппарата на Луну.
Это был важный для нашего дела шаг. О нём говорили буквально везде: в коридорах, шептались на выездах, упоминали вполголоса, когда думали, что рядом нет лишних ушей. Как обычно это и бывало, шила в мешке не утаишь, особенно когда шило такого масштаба.
На изломе лета в Звёздный приехал отец. Выглядел он довольным, и я бы даже сказал, что он был взбудоражен и возбуждён. Его поведение сильно отличалось от привычного мне.
Поиграв с Димкой и побеседовав с Катей, он отозвал меня в сторону и хлопнул по плечу с загадочным видом:
— Собирайся.
Я непонимающе уставился на него. Дел никаких на сегодня не предвиделось, у нас был выходной. Да и отец одет был так, что вряд ли он на прогулку собрался.
— Куда? — всё же спросил я.
— В Москву, — ответил отец и повернулся к Кате, которая вышла из комнаты с Димкой на руках.
Он склонился над Димкой и стал приговаривать: «Идёт коза рогатая…» — и строить рожицы, а тот в ответ заливисто смеялся. Я же стоял на месте, не понимая, что происходит. Мне нужны были ответы.