Катя ничего не ответила. Она уже привыкла к внезапно меняющимся планам. Я же вышел из квартиры и почти бегом спустился по лестнице. В голове рождались догадки одна за другой: что-то с ракетой? С техникой? Сергей Павлович, здоровье которого в последнее время всё чаще подводило? Или ещё что?
С этими мыслями я и добрался до места, где мы обычно встречались с Гагариным и Волыновым, если нас срочно вызывали в Москву.
— Привет, — я подошёл к ним и пожал по очереди руки. Выглядел Юрий Алексеевич мрачнее тучи. — Есть какие-то подробности? — спросил я у него, и он кивнул.
— Деталей не знаю, но мне намекнули, что есть вероятность, что нас отстранят от полёта. Поехали, — проговорил он, кивнув на машину.
Приплыли. Меня будто пыльным мешком по голове огрели. Причины для отстранения должны быть крайне весомыми, но сколько бы я ни напрягал свою память, не находил таковых.
Загудел мотор, машина тихонько рыкнула, и мы помчались в Москву, навстречу тревожным новостям.
Глава 19
Ни по дороге, ни в самом ЕККП подробностей мы по-прежнему не дождались. Нас сопроводили на нужный этаж, велели подождать и исчезли за дверями кабинета так же стремительно, как и появились.
Комната, в которой мы оказались, была самой обычной, с минимумом мебели. Здесь был стол, несколько стульев, графин с водой и рядом с ним три гранёных стакана. Вот и всё роскошество.
На подоконнике стояла тяжёлая стеклянная пепельница, от которой разило застарелым табаком и гарью, хотя она была пуста.
За окном к этому моменту уже стемнело, и в нём отражались мы сами — трое мужчин с напряжёнными лицами, которых дёрнули на ночь глядя в Москву и до сих пор не удосужились толком посвятить в происходящее.
Мы расселись за столом и принялись ждать. Юрий Алексеевич сел с краю, сцепив руки в замок. По его лицу было видно, что он приготовился к плохим новостям. Правда, пока сам не понимает, к каким именно.
Да и нас с Борисом Валентиновичем нельзя было назвать расслабленными. Волынов сначала постоял у двери, потом прошёлся по комнате, остановился у окна и снова вернулся к двери.
Я же сел за стол, опёрся локтями о колени и начал думать. Получалось не очень.
В голове один за другим крутились различные варианты происходящего. Но, чем дольше тянулось ожидание, тем более невероятные и абсурдные теории рождало моё воображение.
— Есть мысли? — спросил я у Гагарина, когда мой собственный мозг завёл меня в такие дебри, что ну его нафиг.
Он поднял на меня взгляд.
— Есть, — кивнул он. — Но пользы от них пока никакой.
— Аналогично, — проговорил я, наблюдая за Волыновым, который что-то высматривал в приоткрытую дверь.
— Если нас троих выдернули сюда вечером и держат в отдельном кабинете, ничего не объясняя, значит, дело серьёзное, — продолжил Гагарин. — Остальное сейчас…
Волынов, стоявший у двери, негромко проговорил, перебив Юрия Алексеевича:
— По коридору врачи ходят.
Я повернул к нему голову.
— Много?
— Ага. Уже третий раз прошли. И лица у всех серьёзные.
От этих слов на душе стало муторно.
Нет, врачи в нашей жизни давно были неотъемлемой частью. Но обычно всё шло по плану. Мы знали, что нас ждут осмотры, контроль, анализы, комиссия. Но об этом нам сообщалось заранее. Здесь же всё было иначе.
Минут через десять ожидания дверь наконец открылась, и внутрь вошёл мой отец. И по одному его виду я понял, что дело дрянь.
Он был собран, как обычно. Это меня не удивляло. Но вот его попытки держать лицо слишком уж безэмоциональным и отстранённым наводили на неприятные мысли. Он вёл себя так, как ведёт себя обычно человек, который всеми силами пытается что-то скрыть, но из-за сильного внутреннего волнения не справляется с этим.
— Пойдёмте, — коротко сказал он нам. — Вас ждут.
Мы поднялись без слов и вышли в коридор.
Идти было недалеко. Но и этой короткой прогулки хватило, чтобы окончательно убедиться, что нас ждут очень неприятные новости, о которых уже известно, кажется, всем, кроме нас.
В коридоре было тихо. Несколько человек, мимо которых мы прошли, замолкали при нашем приближении или слишком уж старательно делали вид, что заняты своими делами или разговорами. Один знакомый медик, с которым я ещё утром здоровался и нормально общался, сейчас предпочёл смотреть куда угодно, но только не на нас.
Отец открыл дверь в одну из закрытых комнат для совещаний.
Когда мы вошли, я быстро окинул взглядом тех, кто сидел за столом. Ага. Королёв, Анатолий Вольфович и ещё двое врачей, один из которых был мне знаком по прошлым комиссиям.