Кровь брали в лабораторном блоке при ЕККП, куда в обычные дни нас не водили. Место само по себе было не особенно примечательное. Стандартные светлые стены, запах спирта, какие-то ящики с реактивами, металлические шкафы и сонный персонал в белых халатах, который вызвали на работу так же, как и нас, — неожиданно.
Сама процедура забора крови заняла немного времени. А вот на вопросы времени ушло прилично. Спрашивали всё о том же: каково самочувствие, как обстоят дела с аппетитом, сном. Есть ли слабость, была ли температура, на что жалуюсь.
Потом перешли к более специфическим вопросам: после какой нагрузки впервые заметили дискомфорт? Проводили ли самоконтроль давления в последние дни? Какие медикаменты принимали за последнюю неделю?
Я отвечал на автомате, потому что за последние почти два года всё это проходил десятки раз, если не сотни.
После забора крови домой нас не отпустили. Обратно в кабинет тоже не повели. Сопроводили в другую комнату и велели ждать. Потом снова вызвали. Потом опять оставили в покое.
Так прошло ещё часа два.
Никаких окончательных результатов нам так и не сообщили. Сказали только, что проверка идёт и до утра никаких ответов не будет.
Домой мы вернулись под утро. Я почти не спал, а потом снова поехал работать, потому что отменять тренировки команды не было.
Но на следующий день я поймал странное ощущение, которое позже только усилилось.
Нас вроде бы не сняли с подготовки. Прямым текстом никто не говорил, мол, всё, товарищи, отдыхайте, дальше не ваш профиль.
Наоборот, формально всё оставалось как прежде. Основной экипаж — мы. Дублёры — экипаж Леонова. Интервью, съёмки, согласованные выходы к прессе — тоже шли в прежнем режиме. Всё выглядело так, будто мы всё ещё основной экипаж, который готовят к полёту на Луну.
Но в самой работе что-то неуловимо изменилось.
Сначала я списал это на усталость и нервотрёпку после комиссии. Потом на совпадение. Потом понял, что совпадений слишком много.
Если раньше нас гоняли по основному профилю жёстко и без скидок на какие бы то ни было обстоятельства, то теперь в ряде мест начинали вежливо оттирать в сторону.
То один блок «временно» отдавали дублёрам. То говорили, что сегодня они отрабатывают отдельно, а нам лучше заняться другим участком. То на площадке уже крутился второй состав, и инструкторы явно уделяли им больше внимания, чем положено по обычному распорядку.
На бумаге всё оставалось так, как прежде. Но на деле всё складывалось иным образом, не так однозначно.
Через день стало ещё хуже.
На одном из прогонов я увидел, что Леонов со своим экипажем начал работать по той же программе, которую составили чётко под нас и до этого дня дублёров к ней не допускали. Смутило ещё и то, что наличествовала спешка. Было видно, что все вокруг торопятся, суетятся, будто стараются успеть отработать то, над чем мы трудились почти год.
Позже мы стали подмечать и другие странности, но от начальства по-прежнему никаких новых приказов не поступало. Официально мы числились основным экипажем.
С результатами повторных анализов тоже тянули. Нас не отстраняли по медицине, но и ясности не давали. А параллельно дублёров начинали гонять всё плотнее. И чем дальше, тем сложнее было делать вид, будто я не понимаю, к чему всё идёт.
Юрий Алексеевич это тоже видел. Но до поры до времени молчал. По крайней мере, со мной он это не обсуждал. А спустя ещё несколько дней сам подошёл ко мне после тренировки.
Мы тогда вышли из ангара последними. Народ уже разошёлся, и поблизости никого не было. Гагарин остановился у двери, подождал, пока я подойду ближе, и только после этого заговорил.
— Накануне у меня состоялся разговор с Керимовым, — сказал он без всякого вступления.
Я выжидающе посмотрел на него.
— И?
Юрий Алексеевич чуть помолчал.
— Он дал добро, чтобы внимание временно переключили на дублёров. Вот и всё объяснение странностям, которые происходят в последнее время.
— Временно? — уточнил я, ощущая, как глухое раздражение, которое я сдерживал все эти дни, рвётся наружу.
— Официально — да. Неофициально… — он качнул головой. — Неофициально их начали готовить уже всерьёз. Чтобы не сорвать сроки, если что.
Медленно сцедив воздух, я посмотрел на узкую полоску горизонта.
— Но нас при этом не сняли.
— Нет, — ответил он. — На бумаге всё как было, так и осталось. Для прессы, для телевизионщиков, для всех остальных мы по-прежнему основной экипаж. Но в рабочем порядке начали страховаться.
Слева от нас зашуршал гравий. Я повернулся на звук и некоторое время молчал. Мимо нас прошли два техника, тащивших куда-то ящик с аппаратурой. Один что-то сказал, второй засмеялся. Самая обычная, мирная картинка. И на её фоне всё происходящее особенно бесило.