Представив себе эту картину, я даже на секунду забыл про собственную злость. Ночь, степь, поворотная махина башни, тросы, домкраты, стройбатовские тягачи, офицеры, которые орут друг на друга и на солдат, потому что времени нет вообще.
Да уж, будет весело и шумно.
— Надолго старт переносится? — спросил я, отгоняя непрошеную картинку.
— На пятнадцатое, — ответил отец. — Если всё вытянем к утру.
Я кивнул.
Пятнадцатое так пятнадцатое. Всё лучше, чем откат на неделю или на чёрт знает сколько.
И тут я вдруг вспомнил одну вещь, которую хотел сделать ещё до первого старта, но тогда это вылетело из головы из-за предстартовой суеты.
— Отец, — обратился я к нему, — можно будет потом подойти к ракете? Когда её снова выведут в готовность.
Он не сразу понял, о чём я.
— Зачем?
А вот Королёв, похоже, понял сразу. Даже усмехнулся.
— Хочешь написать кое-что важное? — спросил он, и я кивнул.
Сергей Павлович похлопал меня по плечу.
— Устрою, — пообещал он. — Только перчатки не забудь, а то пальцы примёрзнут. Как потом лететь будешь?
Я улыбнулся и пообещал, что обязательно прихвачу перчатки. На этом мы и разошлись.
Ночь, как я и думал, оказалась шумной. Людей поднимали по тревоге. Где-то далеко рычали тягачи. Вокруг то и дело звучали короткие команды. Люди сновали туда-сюда, занимаясь своим делом.
Спать нас, конечно, отправили. Но какой уж там сон.
Я лежал, слушал, как за стеной кто-то прошёл по коридору, потом остановился, потом снова ушёл, и всё думал о том, что сейчас на площадке с этой чёртовой башней возятся люди, от которых в прямом смысле зависит, улетим мы завтра или нет.
Утром стало известно, что всё же улетим.
Стопор снял, питание на часть цепей дали по временной схеме, а потом прогнали весь рабочий цикл. Башню стронули с места не её родным приводом, а тяжёлой техникой военных строителей, которых, как и предсказывал Королёв, вытащили на площадку столько, сколько понадобилось
До нового пуска оставались считаные часы.
За мной пришли, как и обещал Королёв, заранее. Молча провели туда, куда посторонним и в обычный день хода нет без должного допуска.
Ракета снова была в готовности, и на одной из ступеней лежал плотный слой белого инея.
Я натянул перчатки и начал размашисто, крупно выводить слово «КАТЯ».
Отступил на шаг, посмотрел и сам себе улыбнулся. Шалость удалась.
Эта красивая традиция зародилась ещё в 1966 году. Именно тогда начали писать имя «Таня» на ракетах, стартующих с космодрома Плесецк.
По официальной версии, её положил начало молодой военный из боевого расчёта, который был влюблён в девушку по имени Татьяна.
Перед запуском ракеты-носителя «Восток-2М» он спонтанно написал её имя на корпусе. Запуск прошёл успешно. А потом это событие стало началом многолетней традиции, которая сохранится и в будущем.
Есть и другие версии, но мне нравится именно эта. Да, чёрт возьми, вот такой я романтик. Все космонавты в душе романтики, как мне думается.
Сопровождающий терпеливо ждал рядом, делая вид, что ему всё равно, что именно я там вывожу.
— Всё? — спросил он.
— Всё.
Я отдал ему перчатки и почти бегом направился обратно.
Второе утро старта прошло иначе. Вчерашняя нервозность сменилась сосредоточенной тишиной. Завтракали молча, почти не глядя друг на друга. В автобусе тоже никто особенно не шутил. Даже ритуал с колесом мы выполнили как-то больше для галочки, без вчерашнего веселья.
После вчерашнего сорванного пуска все стали серьёзнее, что ли. Готовились к очередному подвоху. И именно поэтому начали меньше болтать и больше сосредоточились на деле.
Когда нас снова посадили в кабину и за нами закрыли люк, я поймал себя на том, что тоже жду подвоха почти на каждом этапе. Вот сейчас не сработает связь. Вот сейчас ЦУП опять замолчит. Вот сейчас снаружи побегут какие-нибудь люди. Но ничего такого не было. Наоборот. Всё шло сухо, чётко и по делу.
Отсчёт начался.
На этот раз его не прерывали. Всё шло как по маслу. И это не могло не радовать.
Я сидел в кресле, чувствуя под спиной жёсткость ложемента и ремней, и ждал только одного момента — когда машина под нами наконец оживёт и мы полетим.
Наконец это случилось.
Сначала мы ощутили нарастающее внутреннее рычание — низкий гул двигателей первой ступени. Конструкция дрогнула, затем затряслась мелкой дрожью. Звук шёл снизу вверх, вибрируя в металле, передаваясь через ложемент кресла прямо в позвоночник.
Потом к нему добавилась вибрация. Она отличалась от той, что испытываешь в самолёте на разбеге. Более грубая, тяжёлая. Гораздо мощнее. В какой-то момент мне показалось, что всё вокруг разом превратилось в один огромный гудящий механизм, внутри которого сидим мы.