— Пошла, — коротко сказал Гагарин.
И в следующее мгновение нас вдавило в кресла.
Сначала нас просто тяжело прижало. Потом ещё сильнее. Потом звук сделался сплошным. Он уже не гудел где-то там отдельно. Пошла плотная работа двигателей, от которой всё вокруг дрожало.
Говорить приходилось с усилием.
Каждое слово сначала нужно было словно вытолкнуть из груди через эту навалившуюся тяжесть, а уже потом оно доходило до микрофона.
По корпусу ракеты шла дрожь, от которой зубы временами сжимались сами собой. Приборы перед глазами слегка подрагивали. Металл вокруг начал жить своей бешеной жизнью. И при всём этом голова, как ни странно, оставалась очень ясной.
Потом характер вибрации изменился.
Где-то внутри, за слоями металла, отработал следующий этап, и сразу всё заработало чуть по-другому.
Мы уходили вверх.
Доклады шли с паузами: вибрация и электромагнитные помехи мешали устойчивой связи. Мы повторяли каждую фразу дважды, а ЦУП подтверждал приём короткими сигналами. Но машина шла уверенно, как и должна была — без сбоев, без отклонений.
Потом наступил тот самый момент, от которого у меня всегда ёкало внутри. И дело было не в перегрузках.
Внезапно вокруг разом всё изменилось. Вес, державший нас в кресле, исчез не сразу, а будто провалился куда-то. Предметы в кабине слегка дрогнули. И маленькая игрушка, которую нам подарили дети из подмосковного детского дома, вдруг повисла в воздухе, а шнурок, на котором она держалась, безвольно обвис.
Мы заметили её одновременно.
Небольшая, смешная на вид, она в эту секунду была важнее любого индикатора.
— Есть невесомость, — сказал Волынов.
В его голосе я впервые за всё это время услышал не сухую собранность, а что-то очень похожее на выдох облегчения и радости.
Я тоже выдохнул. Так глубоко, будто до этого полдня дышал вполсилы.
Вот теперь можно было позволить себе признать: старт состоялся.
Дальше пошла работа уже не предстартовая, а орбитальная. Проверки. Доклады. Контроль систем.
Сейчас нам было не до красивой картинки и любования планетой со стороны, как это любят представлять обыватели. Всё это будет позже.
А в эти первые минуты после выхода в космос у нас дел хватало и без восторгов. Нужно было убедиться, что всё, что должно было сработать, действительно сработало. Что машина в порядке, что связка выведена как надо и что можно двигаться дальше по плану.
И только когда с Земли подтвердили, что всё идёт штатно, мы позволили себе немного расслабиться.
С Земли вскоре пришла команда готовить переход на следующий этап и держать курс к Луне.
Я выслушал её, улыбнулся про себя и тихо, почти себе под нос, пропел:
— Он сказал: «Поехали!» и махнул рукой…
Волынов и Гагарин повернули головы в мою сторону, явно не поняв, что это было. Потом Юрий Алексеевич хмыкнул и рассмеялся в голос.
А затем и мы с ним следом.
Вот так, смеясь и всё ещё не до конца веря, что самое трудное на этом этапе уже позади, мы и взяли курс к Луне.
Глава 22
После того как мы взяли курс к Луне, потекла обычная полётная жизнь, по которой я невероятно соскучился и теперь ощущал себя на своём месте. Словно в отчий дом вернулся, где тебе всегда рады и всегда ждут. Вот такие у меня ощущения, когда я возвращаюсь в космос.
Но работа прежде всего. Сперва мы проверили всё, что только можно было проверить после выхода на курс. Гагарин работал с навигацией и связью с Землёй, Волынов вёл свой участок по системам и расходу, я занимался контрольными проверками по бортовой аппаратуре, сверял показания, переписывал цифры, подтверждал, где что уложилось в норму, а где есть мелкое отклонение, которое пока не опасно, но лучше его держать в поле зрения.
Потом пошла коррекция, проверка результатов, потом снова связь. Так всё и продолжалось по кругу.
Корабль ввели в режим медленного вращения — так называемый «режим барбекю». Один оборот за несколько минут. Это нужно, чтобы тепло равномерно распределялось по корпусу: один борт не перегревался под прямыми лучами солнца, а противоположный не переохлаждался в космической тени.
В кино это, наверное, выглядело бы красиво. На деле же ты просто замечаешь, что в иллюминаторе всё очень плавно и неторопливо меняется: сначала Земля, потом чернота, потом край корабля, потом снова Земля. И так час за часом.