— Давление опять просело, — сказал Юрий Алексеевич. — Ещё ниже.
— «Заря», я «Рубин». Давление наддува продолжает падать. Повторяю: продолжает падать.
— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Снижение завершать. Повторяю: завершать снижение.
Можно подумать, у нас был другой вариант в данной ситуации.
Модуль шёл ниже. Поверхность стремительно приближалась. Запаса по времени на идеальный выбор точки уже не было. Теперь задача была простой: найти место хотя бы без крупного рельефа и сесть, пока блок Д ещё держится.
Левее ещё немного. Вот здесь ровнее. Я довернул ещё раз.
— Высота… — начал Гагарин и назвал значение.
Я коротко кивнул.
С Земли что-то говорили, но сейчас их голос шёл уже фоном. Главное сейчас было сесть.
Кратерный вал ушёл вправо. Слева открылась площадка, насколько вообще можно было назвать площадкой этот каменный хаос.
— Работаем, — сказал я сам уже не знаю кому. Гагарину. Себе. Модулю. Луне.
Последние секунды слились в одну бесконечную, рваную мешанину. Глухой, далёкий голос ЦУПа — он уже не имел сейчас значения. Моя собственная короткая ругань сквозь стиснутые зубы. Поверхность Луны неслась навстречу с пугающей скоростью.
Потом нас резко дёрнуло — модуль ударился о поверхность, подпрыгнул, как мяч, и снова опустился. Почти сразу пришёл второй толчок — сильнее, жёстче. Модуль качнуло в сторону, заскрипели крепления, зазвенели какие-то детали внутри.
Потом всё вдруг замерло. Наступила тишина — непривычная, звенящая. Только слышно было наше прерывистое дыхание и тихое шипение системы жизнеобеспечения. Перед глазами плыли тёмные пятна.
Мы сидели, не шевелясь, и слушали, как затихает мир вокруг нас.
Мы на Луне… Мы действительно на Луне!
Потом я медленно выдохнул, разжал пальцы и хрипло спросил:
— Цел?
— Цел, — выдохнул он. — И модуль вроде цел.
— «Заря», я «Рубин», — произнёс я в микрофон. — Посадка выполнена. Посадка жёсткая. Экипаж цел.
ЦУП тут же вышел на связь — голос оператора доносился с уже привычной задержкой. Волынов, оставшийся на орбитальном корабле, тоже подключился к разговору:
— «Рубин», я «Орбита». Вижу параметры. Экипаж, доложите состояние!
Начались стандартные вопросы: состояние экипажа, параметры, положение модуля, остатки.
Но я смотрел на другое.
Давление в линии наддува окислительного бака после посадки не восстановилось. Оно стабилизировалось на критически низком уровне — сорок процентов от нормы. Оно не прыгало, но и не восстанавливалось. Я быстро проверил показания ещё раз, чтобы не ошибиться.
Нет. Ошибки не было.
— Юра, — сказал я. — Смотри.
Он посмотрел на панель. Потом перевёл взгляд на соседний прибор. Потом снова на основной.
— Нехорошо, — сказал он тихо.
Это означало, что редукционный клапан либо заклинило в открытом положении, либо посадочным ударом повредило подводящие магистрали. На снижении он ещё работал с перебоями. После посадки линия начала терять давление уже постоянно.
А это наталкивало на очевидный, но неутешительный вывод.
Без нормального наддува окислительный бак не сработает в нужном режиме на взлёте. Блок Д можно запускать хоть по всем правилам, но, если в подаче окислителя не будет штатного давления, двигатель попросту не выдаст того, что от него требуется.
Я посмотрел на Гагарина. Ему хватило нескольких секунд для осознания ситуации.
— Понял, — проговорил он.
С Земли ещё запрашивали данные. Пытались найти решение. Но ответ на главный вопрос у нас уже был.
Сесть мы сели.
А вот взлететь…
Я медленно провёл языком по пересохшим губам и сказал:
— С таким давлением в линии наддува взлётный двигатель не выйдет на расчётную тягу. Нам нужно найти способ восстановить герметичность клапана или продублировать подачу окислителя. Иначе взлёт невозможен.
Глава 23
Некоторое время мы с Юрием Алексеевичем просто молча смотрели на приборы.
На чудо мы не надеялись, потому что их в таких вопросах практически не бывает. Но всё равно внутри засело какое-то иррациональное желание убедиться, что после посадки мы ничего не перепутали, что это не случайный скачок, не дурь датчиков и не остаточная болтанка системы после посадки. Но сколько ни всматривались, картина не менялась.
Давление в линии наддува окислителя так и держалось на недопустимо низком уровне.