Безнаказанность, как известно, окрыляет хамов. И молодой начинающий хам продолжил:
― Я бы ее с удовольствием трахнул!
Никто из зрителей не решился на открытое возмущение, чтобы призвать зарвавшегося наглеца к порядку. Но то, на что оказались неспособны люди, с лихвой компенсировала птица, аналог земного попугая ара. Непременный атрибут любого уважающего себя цирка-шапито, она вдруг вспорхнула со своего шесточка, где до этого спокойно сидела, поднялась над ареной и начала кружить над зрителями, громко выкрикивая:
― Как-к-кой классный дур-р-рак! Я бы его тр-р-рахнул! Я бы его тр-р-рахнул!
Высказав свое мнение о Гаме раз пять или шесть, говорливая птица вновь спланировала на свой шест и замерла там.
О том, что птица ― искусная голограмма, созданная и озвученная homo artificialis, никто из присутствующих догадаться, естественно, не мог. Ида лишь воспользовалась ситуацией.
Гам покраснел до корней волос. Ирода прикусила губу. Народ грохнул со смеху: над птицей смеяться было можно ― что с нее возьмешь? Веселья прибавилось, когда руководитель труппы, здоровенный силач, попытался «неуклюже» оправдать птицу. На несколько секунд прервав выступление, он громко обратился к селтану:
― Извини, государь, нашу неразумную птицу. Она лишь повторяет то, что услышала. Слова «телка» она не знает. Заменила первым подходящим из доступного ей словаря. Прошу не гневаться на нее.
Зрители сразу уловили двусмысленность словосочетания «первым подходящим» и захохотали еще громче.
Лицо Ироды начало некрасиво подергиваться от сдерживаемого гнева. Лицо Гама пылало. Селтан отреагировал молча, лишь вяло махнув рукой. Это было воспринято как сигнал к продолжению выступления, и представление возобновилось.
Никто не обращал внимания на двух подсобных работников труппы, парня и девушку, подававших реквизит в ярких цирковых костюмах. В противном случае внимательный наблюдатель непременно заметил бы, какие колоссальные усилия они прилагают, чтобы сдержать смех. Золид и Карила вполне оправились после почти бессонной ночи, наполненной постижением вселенских тайн и выяснением личных отношений.
В конце выступления силового жонглера на сцене появился клоун. Загримированная под клоуна Ида подошла к тяжеленным гирям, которыми перед этим с заметным напряжением сил манипулировал силач, и произнесла высоким дискантом:
― И что ты тут расхвастался перед народом, здоровяк? Подумаешь, гири! Эй, помощники, принесите еще одну!
Зорид и Карила вдвоем с трудом вытащили на сцену еще одну гирю. Вдруг клоун, легко подхватывая гири одну за другой, принялся жонглировать ими так, будто они были не тяжелее мячиков, которыми совсем недавно жонглировала на сцене женщина-гимнастка. Для homo artificialis Иды трехпудовые гири действительно были не тяжелее пушинок. Народ пораженно замер, не понимая, в чем подвох.
― Мошенничество! Гири надувные! Нас дурят! ― заорал, как оглашенный, сыночек Ироды, жаждавший после перенесенного унижения тоже кого-нибудь унизить.
Разрисованное белой краской лицо клоуна выразило сначала удивление, затем искреннее огорчение по поводу столь явно выраженного недоверия к его безусловной честности. Жестом он пригласил крикуна убедиться в том, как сильно он заблуждается. Абсолютно уверенный в своих выводах, Гам быстро выбежал на сцену и схватился за ближайшую гирю. Но смог лишь едва оторвать ее от земли. Он бросился ко второй, третьей, но с тем же результатом. Лицо его выразило искреннее недоумение и детскую обиду. Обескураженный, он побрел на свое место. Но тут проклятая птица вновь не вовремя проявила свое рвение, вспорхнула с шеста, сделала один круг над сценой, сопровождая полет все с той же обидной кричалкой, а затем направилась куда-то в сторону рынка. Наверное, захотела размяться. Гал вновь покраснел до корней волос, второй раз с начала представления. Народ хохотал, как оглашенный. Ирода от гнева сравнялась цветом лица с сыном. Особенно ее выводило из себя то обстоятельство, что не к кому было применить дисциплинарные санкции. Не наказывать же, в самом деле, птицу, выставляя себя на посмешище. Но глухой гнев против артистов шапито начал копиться в ней, прекрасно понимавшей, что назавтра о позоре ее сына будет гудеть уже вся столица..