Ни одна мыслимая конструкция, какой бы вооруженной или мощной она ни была, не смогла бы долго противостоять ярости объединенной атаки двенадцати превосходных боевых кораблей, и под воздействием этой ужасающей концентрации энергии экраны обреченного корабля излучали всё выше и выше в ультрафиолетовом диапазоне, чернели и выходили из строя. И когда эта мощная защита оказалась сломлена, конец наступил практически мгновенно. Ни один незащищенный металл не выдержит даже мгновенного воздействия таких лучей, а оно продолжалось не только до тех пор, пока каждая пластина и балка судна, каждая гайка, болт и заклепка его чудовищной команды не утратили всякое сходство с тем, чем они были когда-то, но и до тех пор, пока каждый фрагмент металла не только расплавился, но и полностью испарился.
В момент прекращения мозгоблокирующей деятельности автоматонов офицер связи начал безостановочно передавать. На борту всех кораблей было много тех, кто так и не оправился – тех, кто остался беспомощным и слабоумным на всю оставшуюся жизнь – но вскоре пришедшие в себя офицеры приняли управление, и каждое подразделение земного контингента использовало максимальную тягу под прямым углом к линии своего падения. И теперь бремя было переложено с боевого персонала на не менее способных инженеров и вычислителей. Перед инженерами стояла задача поддерживать их мощные двигатели в таком состоянии, чтобы постоянно сохранять максимальное ускорение, равное трем G; перед вычислителями – так направлять их постоянно меняющийся курс, чтобы выиграть каждый возможный сантиметр драгоценной тангенциальной скорости.
Фердинанд Стоун, с ввалившимися глазами и осунувшимся лицом после практически бессонных дней и ночей тяжелого труда, был, как всегда, полон мрачной решимости. Борясь с троекратно увеличившимся из-за ускорения весом, он добрался до стола главного вычислителя и подождал, пока этот достойный человек, чьи свинцовые руки едва справлялись с инструментами его профессии, закончит свои, казалось бы, бесконечные вычисления.
– Мы выберемся, доктор Стоун, с запасом ровно в половину G, – сообщил наконец математик. – Останемся ли мы живы или нет – это другой вопрос. Будет жар, с которым наши холодильники могут справиться, а могут и не справиться; будет излучение, которое наша броня может остановить, а может и не остановить. Вы, конечно, знаете об этих вещах гораздо больше, чем я.
– Расстояние максимального сближения? – выпалил Стоун.
– Два и двадцать девять сотых умножить на десять в девятой степени метров от центра Солнца, – мгновенно ответил вычислитель. – То есть один миллион пятьсот девяносто тысяч километров – всего два и двадцать семь сотых радиуса – от условной поверхности. Что вы думаете о наших шансах, сэр?
– Вероятно, это произойдет очень скоро, – задумчиво ответил физик. – Однако многое еще можно сделать. Вероятно, мы сможем настроить наши защитные экраны таким образом, чтобы они блокировали большую часть вредного излучения, и, возможно, нам удастся создать другие средства защиты. Я проанализирую излучение и посмотрю, что мы можем сделать, чтобы нейтрализовать его.
– Вы отправитесь спать, – решительно распорядился Мартин. – У вас будет много времени для этой работы после того, как вы отдохнете. Врачи сообщают, что люди, которые не пришли в себя после трансляции роботов, умирают от перегрузок. Однако, даже учитывая эти факты, я не вижу, как мы можем снизить мощность наших двигателей.
– Мы и не можем. И так многие из нас, вероятно, умрут, прежде чем мы уберемся подальше от Солнца, – и Стоун, пошатываясь, побрел прочь, практически засыпая на ходу.
День за днем продолжалось ужасное падение. Солнце становилось все больше и больше, все более и более угрожающе ярким. Сначала один за другим, а затем десятками, потерявшие разум матросы флота умирали и отправлялись на вечный покой в космос – человек должен полностью контролировать себя, чтобы долго выдерживать ускорение в три G. Время от времени мощные двигатели одного из кораблей – возможно, из-за дефицита экипажа, а возможно, из–за какой-то конструктивной слабости, проявляющейся под изнурительным напряжением непрерывной максимальной нагрузки – прерывали свое стаккато, и этот корабль отставал. Возможно, для того, чтобы произвести ремонт и возобновить бой, оказавшись поближе к Солнцу, а возможно, и для того, чтобы броситься в это космическое горнило. Ни о какой помощи не могло быть и речи; каждый корабль должен был либо поддерживать ускорение, либо встретить свою судьбу.
Генераторы защитных экранов были заранее настроены на нейтрализацию, насколько это было возможно, наиболее опасных частот Старого Солнца, и, если бы не эти мощные щиты, все экипажи флота давно бы погибли. Теперь даже этих сверхмощные средства защиты не справлялись. Охладители работали с максимальной перегрузкой, и матросы, как можно плотнее прижимаясь к теневым бортам своих судов, пользовались такой дополнительной защитой, как свинцовые щиты и им подобное, что можно было смастерить из любого подручного материала. Но и без того душный воздух становился все жарче и жарче, глаза начинали болеть и гореть, кожа покрывалась волдырями и трескалась под сокрушительным воздействием сил, которым не могли противостоять все защитные системы. Но, наконец, раздался долгожданный звонок:
– Пилоты и вахтенные офицеры всех кораблей, внимание! – произнес главный вычислитель в микрофон запекшимися и почерневшими губами. – Сейчас мы находимся в точке максимального приближения. Ускорение свободного падения здесь составляет двадцать четыре с половиной метра в секунду в квадрате. Поскольку наше ускорение составляет двадцать девять и четыре десятых, мы начинаем удаляться от Солнца с ускорением четыре и девять десятых. До дальнейших указаний держите курсоры прямо в центре Солнца, в плоскости эклиптики.
Солнце теперь не было похоже на дневную сферу, с которой мы, живущие на зеленой поверхности Земли, знакомы. Это был гигантский шар бурлящего пламени, охватывающий угол почти в тридцать пять градусов, закрывая целую четвертую часть поля зрения. Были отчетливо видны солнечные пятна – сочетания неописуемо сильных циклонических штормов и вулканических извержений в газообразно-жидкой среде обжигающего, заставляющего слезиться глаза свечения. И повсюду, временами угрожая даже дотянуться до отчаянно сопротивляющихся космических кораблей, виднелись солнечные протуберанцы – дьявольские копья неистового разрушения, с диким отчаянием устремляющиеся в пустынные просторы космоса.
С глазами, скрытыми за практически непрозрачными очками из свинцового стекла, с головой и телом, облачённым в многослойный костюм, каждый слой которого был обильно покрыт густой свинцовой краской, Стоун изучал бушующего небесного монстра с самой близкой точки зрения, какой когда-либо достигал человек – и оставался в живых. Даже он, несмотря на всю свою защищенность, мог лишь мельком заглянуть туда; и, хотя он был выдающимся физиком и в своём роде астрономом, это зрелище повергло его в глубокий трепет.
Дважды флот облетел этот внушительный объект. Затем температура воздуха снова стала приемлемой, смертоносное излучение исчезло, изнурительное ускорение снизилось до восхитительных полутора G, и огромный флот вновь обрёл строй. Автоматоны и Солнце нанесли ему тяжелый урон, но промежутки были заполнены, люди переведены, чтобы компенсировать потери в личном составе, и был проложен курс к далекой Земле.
Однако едва огромная фаланга боевых кораблей выровнялась, как с флангового разведчика поступил сигнал: «Объект в космосе, координаты 79–42–85» – и один из дальних обзорных лучей флагмана устремился к указанной точке.
– Что за ослепительное голубое сияние!
На экране появился маленький космический флайер странной конструкции, который, каким бы крошечным он ни был, с огромной скоростью несся прямо на приведенный в боевую готовность Великий Флот Земли.