— Тук-тук! Тимур Сорока, на коррекцию, — и продемонстрировал браслет на руке, сам не знаю, зачем.
Импозантный широкоплечий мужчина в белом халате и докторской шапочке за столом глянул на меня, подняв взгляд от планшета, и я увидел его глаза — яркие, фиалкового цвета. Контактные линзы цветные носит, что ли?
— Тимур Сорока? — переспросил он хорошо поставленным голосом, как у оперного певца или священника. — Проходите. На что жалуетесь?
Я прошел и огляделся: белые стены, какие-то кабинки типа душевых, яркий свет с потолка… Шик-блеск-красота. В двухтысячные бы сказали — евроремонт!
— Какое у вас интересное личное дело! Так вы, получается, альтруист? — он свайпил планшет и поглядывал на меня. — Сами себя отдали на откуп?
— Ну, а что я мог сделать? — мне было неловко, а в такие моменты я обычно начинал трепаться со страшной силой: — Какая, блин, разница, что она сама виновата, и есть видеофиксация? Слушайте, это ведь мой выбор, в конце концов, и я благодарен дорогим инопланетянам… Эльфам… Ладно, ладно — Доминиону Рефаим за то, что они вошли в положение и согласились подлечить девочек и их придурочную мамашу. Не придурочная она вообще, нормальная девушка, просто — замоталась, торопилась домой к мужу, ужин хотела ему приготовить. Понимаете? А мне — не к кому домой торопиться. Если рассматривать все с точки зрения важности для человечества — я могу идти хоть в задницу, а девочки — пусть живут, вот и все… Пять лет и годик, понимаете? Что вообще может быть хуже, чем прикончить маму с двумя детьми?
— С точки зрения важности для человечества? Вот как? — доктор оторвался от планшета. — То есть, ваша жизнь не представляла для вас большой ценности в тот момент, когда вы решили завербоваться в Легион?
— В смысле? — удивился я. — Я что — похож на самоубийцу? Скорее — образ жизни, который я вел в тот момент, не предоставлял для меня больше ценности. И никто особенно не станет скучать, если я сейчас исчезну. А так — я надеюсь продолжить жить — и жить насыщенно, интересно. Знаете, я всегда мечтал полететь в космос, но ни пилота, ни технического гения из меня не вышло, так что…
— Странные вещи вы говорите. Ваша карьера шла в гору, вы — известный журналист, сделали себе имя…
Тут я позволил себе усмехнуться и скорчить рожу: известными бывают тележурналисты или блогеры, которые торгуют лицом. Фотокоры и текстовики могут курить бамбук: мало кого интересует авторство статьи или фотки. Нужно ходить по всяким-разным шоу, трепаться, размахивать руками перед камерами… Не моя история, точно.
— Ладно, Сорока… — он отложил планшет. — На что жалуетесь?
— Ни на что не жалуюсь, — снова усмехнулся я. — Всё — фигня. Вот когда мне в морду осколок воткнулся — вот там я жаловался. А сейчас — полный порядок. Нет, если вы о диагнозах, то… Невроз, сколиоз, варикоз! Гастрит, фарингит, простатит! Здоров как бык, короче.
— Мигрени у вас еще, и миафасциальный болевой синдром, — покивал доктор. — Все — в рамках базовой коррекции. Срок контракта вам не накинут. Проходите за занавесочку, раздевайтесь, заходите в кабину номер четыре…
Ощущение было — как в санатории. Циркулярный душ, грязелечение, инфракрасное облучение. И прочие жемчужные ванны с электрофорезами. Я разделся, положив шорты и майку на приступочку около душа, и шагнул внутрь.
— Станьте спиной к стене, руки по швам, — скомандовал доктор.
Я так и сделал. В тот же миг блестящие обручи зафиксировали мои руки, ноги и шею.
— Зараза, — проговорил я. — Будет больно?
— Очень, — признал коновал. — Мы запустим вам в организм нанитов, они приведут все в порядок. Обезбол не подействует — его они принимают за токсин и нейтрализуют. Мы могли бы заблокировать поступление сигналов от периферической нервной системы в мозг, но не будем… Для того, чтобы вы понимали — не в бирюльки тут с вами играются. Каждая процедура коррекции будет доставлять вам страдания, поэтому организм свой нужно беречь: не подставляться в бою, не злоупотреблять вредными привычками, заниматься спортом и следить за питанием. Вы готовы?
— НЕ-Е-Е-Е-ЕТ!!! — заорал я, потому что в затылок, поясницу, предплечья и икры мне воткнулись здоровенные иглы, и я задергался, судорожно пытаясь освободиться — но тщетно.
Ощущения были адовы. Что-то вроде изжоги, которая вместо желудка взялась пожирать мышцы, сосуды и кости, которые при этом выворачивались наизнанку. Я кричал, ругался и проклинал все на свете на трех языках, до тех пор, пока этот жидкий огонь не добрался до моей глотки, и тут мне оставалось уже просто биться в конвульсиях. Не знаю, сколько это продолжалось, но ей-Богу, я бы лучше оставил себе сколиоз, чем терпеть этот раскаленный штырь в спине, и совершенно точно продолжал бы подлечивать фарингит, чем чувствовать прижигание гланд раскаленными проводами. Даже чертов осколок, кажется, принес в мою жизнь меньше ужаса и хтони, чем эта «коррекция».