Я повертела в руках еле тёплую ёмкость с чаем, вглядываясь в колеблющиеся волны зелёной жидкости. Мысли, то и дело, возвращались к размышлениям над причиной такого поведения, но я старалась думать над чем угодно, лишь бы не возвращаться в очередной раз к теме о Харвиле. Желания слушать их задушевные беседы не было никакого. Единственной мечтой на данный момент было, чтобы он, наконец, покинул мою обитель и, что являлось совершенно невозможным, вообще забыл дорогу сюда. Но стоило чаю в стеклянной посудине парня закончиться, мама предложила ещё.
— У вас очень вкусный чай, миссис Торрес, — прощебетал он, — Буду признателен, если угостите ещё.
И дымящаяся жидкость снова заполнила его кружку, а разговоры продолжились, словно родственников так и подмывало, незаметно для себя же, довести меня до белого каления.
— У тебя порядочный друг, — заметил папа, — Рад, что ты умеешь разбираться в людях.
Кажется, теперь и эта ледяная глыба оттаивала под чарами негодяя, постепенно откалываясь от моего айсберга, из-за чего в воздухе почувствовалось давление. А возможно, это просто меня накаляло изнутри, заставляя атмосферу нагреться.
Говорят, ложь во благо. И я действительно благодарна, что он не подставляет меня, раскрывая страшную тайну о том, как на самом деле «хорошо» я сладила со школьными товарищами, однако сильно перегибает палку, втираясь им в доверие. Не знаю, что он задумал, но использовать моих же родителей против меня не позволю.
К счастью, вторая порция чая закончилась быстрее и была последней, о чем свидетельствовало следующее сказанное извинение.
— Я был очень рад познакомиться с родителями моей новой «подруги», — на последнем слове он сделал огромное ударение, которое, к слову, заметила и поняла лишь я, — Но прошу меня простить, дела не ждут.
— Что ты! Я ведь обещала, что это не займёт много времени, — спохватилась мама, — Мы тоже были очень рады узнать поближе человека, с которым «дружит» наша дочь, — мама тоже сделала определённый акцент в своей речь, видимо, всё же заметив скрытый намёк в словах Канелла, который растрактовала до ужаса неправильно.
Папа контекстов не понял. Ему бы это, несомненно, не понравилось. Тут бы я его охотно поддержала, потому что всё происходящее раздражало до мозга костей.
Брюнет, попрощавшись, наконец, удалился. Не представить, сколько долгих десятков минут я ждала, когда это произойдёт.
Предложив маме свою помощь, я убрала посуду в раковину и собиралась скрыться в коридорном проходе, но стальной голос отца остановил меня.
— Не так быстро, молодая леди. Было мило познакомиться с твоим другом, но я всё ещё помню, о чем хотел с тобой поговорить.
— Вильям, не начинай, — затараторила родственница, впервые перебивая его речь, — Она — не птичка в клетке, а вполне самостоятельная разумная девушка. У неё должна быть хоть какая-то отдельная жизнь. Я отпустила её добровольно.
Папа запыхтел и, клянусь, вот-вот из его ноздрей должен был повалить густой пар, словно у быка из мультфильмов.
— Вот видишь! Она и тебя портит. Вы обе не понимаете, как это опасно. Я знал, что не стоило отпускать тебя учиться. Школа плохо действует на тебя, Ракель, — с каждым предложением тон мужского голоса повышался, пока, в конце концов, не превратился в дикий рёв, — Ты больше ни за что не вернёшься в это заведение! Я завтра же лично заберу твои документы!
— Папа, нет!
Слезы, впервые за долгое время, жгли глаза. Мне казалось, что оболочка радужек немедленно расплавиться под огненным натиском солёных бусин, но в последнюю минуту, когда они грозились соскользнуть вниз, опаляя щеки, мне удалось сдержаться.
Прошла всего неделя обучения, но мне уже удалось выбить из-под ног отца опору, лишая его морального равновесия. Я ожидала худших последствий от своей выходки, но не настолько, и теперь всей душой корила себя за такую опрометчивость.
— Вил, не будь так жесток, — взмолила мама, принимая мою сторону, — Я пустила её, слышишь? Если кому-то и стоит нести за это ответственность, так это мне.
Суровое лицо папы не смягчилось ни на секунду, однако пронизывающий, смотрящий в самую душу и заставляющий её в страхе сжаться до крохотного комка взгляд теперь был устремлён не на меня. Он долго и безотрывно изучал глаза мамы, так напористо глядел, что, будь я на её месте, давно сгорела до тла со стыда за содеянный поступок.
— Это последний шанс, Ракель, — стальные нотки ещё не пропали, — Если до Рождества ты оплошаешь хотя бы раз, я окончательно разочаруюсь в остатках твоего здравомыслия и навсегда запрещу тебе получить образование в школе, — закончив со мной, он перешёл к маме, — А с тобой мы ещё поговорим, Кэролайн.