Когда в голове выступили воспоминания о мускулах Хара, обтянутых тонкой тканью фланелевой рубашки, первым предположением было, что всё это — заслуга частых тренировок спортом, но теперь я была в замешательстве.
Парень отделился от всеобщего строя и направился мимо меня к дальнему углу спортзала, где находилась единственная дверь, полагаю, ведущая в инвентарную комнату. В её замочной скважине уже торчал маленький металлический ключ, оповещая о том, что она давно не заперта.
Мы вошли в небольшое помещение и включили освещение, отбрасывающее тусклый свет на стены комнаты. Глаза разбегались от разнообразия спортивного оборудования, от чего было трудно сразу же найти нужные. Когда скакалки попали в диапазон моего зрения, я сразу кинулась взять их. Находиться наедине с Канеллом казалось самой ужасной пыткой из всех когда-либо придуманных, поэтому я старалась быстрее схватить инвентарь и уйти.
За дверью послышался лёгкий топот. В замочной скважине что-то тихо зашуршало, до ужаса настораживая мой слух. Совсем рядом разнёсся звон упавшего ключа. Черт… Всё эти звуки не могли значить ничего хорошего. Плохое предчувствие раскинулось по телу стадом бегающих мурашек, поднимая внутри меня панику.
Я дёрнула дверь за ручку, но она не поддалась моему натиску, оказавшись запертой.
— Кошмар, мы закрыты, — с ужасом объявляю, глядя на лицо Хара, постепенно мрачнеющее до такой степени, какой я раньше у него не видела.
Он молчал. Не ответив мне и даже не проверив двери самостоятельно, просто сел на единственный подоконник в инвентарной и устремил свой взгляд в окно.
Молчание затянулось, давя своим неподъемным весом на мои хрупкие плечи, и без того загруженные уймой переживаний. Пусть терпеть этого подонка было не в моих силах, но слушать гнетущую тишину около следующего получаса было раз в сто хуже.
— Где ты был в субботу после того, как уехал из моего дома?
— Тебя это не касается, Мумия, — он даже не взглянул на меня, продолжая изучать пейзаж за стеклянной панелью.
— Где ты был семь часов? Неужели, это такая тайна?
Тяжело вздохнув, Хар, наконец, вонзил в меня свои ледянящие душу, хмурые глаза. В них отразилась невероятная боль. Такая же, какую я видела утром во взгляде его сестры. Было некомфортно и крайне непривычно видеть его таким уязвленным. Что, черт их дери, случилось в их семейке?
— Проклятие, — пробормотал он, — Ты ведь не отстанешь, правильно?
— Правильно, — подтверждаю, прислонившись к стене около него.
— Тогда вопрос за вопрос? Ты задашь мне, я — тебе, — еле слышно предлагает парень.
Мне было нечего скрывать. По сути своей, ничего такого секретного в моей жизни не происходило; найти весёлые приключения в стенах дома было нереально, поэтому страх перед предстоящим вопросом даже не приходил на ум.
— Принимается. Повторяю снова, где ты был до полуночи?
— На пятой миле. Там рядом подпольный бойцовский клуб, — неохотно признался он, — Клянусь, если скажешь Мэд об этом, я сравняю тебя с землей.
— Я сказала ей, что ты сидел у меня, — проинформировала, — Поверь, я не меньше твоего заинтересована в её здоровом душевном состоянии.
Он одобрительно хмыкнул. Два грозовых глаза-облака немного посветлели от облегчения, когда он узнал, что его сестре неизвестно ничего такого, что могло заставить за него переживать.
Было всё ещё непривычно говорить с ним без ядовитых подколок, но, признаться честно, он всё-таки приятен, когда хотя бы немного старается следить за языком.
— Пусть будет так. Мне подходит, — не знаю, можно ли принять это за благодарность, но выражался Хар, кажется, довольно искренне, — Есть какой-то шанс вылечить тебя?
Я немного смутилась резкому вопросу. Возможно, когда я думала, что мне нечего скрывать, всё же ошиблась? Хотя, в этом нет ничего такого. То, что хотел скрыть он, было несколько хуже.
— Очень-очень маленький. Примерно ноль целых одна десятая процента из ста, — повторяю когда-то сказанные мне врачом слова, — Мне должны ввести один элемент в кровь, чтобы я смогла полностью вылечиться. Кажется, он назывался кармиулин, — я немного помолчала, но в очередной раз, не сумев сдержать вопросов, заговорила, — Зачем ты ходишь на бои? Зачем врешь Мэд об этом?
Эмоции на лице Канелла, на какое-то недолгое время открывшиеся для меня, снова скрылись за холодной маской безразличия, превратив его обратно в грубого мерзавца.
— Я ответил на твой вопрос, теперь побудь, наконец, хорошей девочкой и закрой рот, — он разорвал зрительный контакт со мной и отвернулся к окну.