Бабочка… Каждый восхищён изящностью и пёстрыми крыльями этого насекомого, но не я. Потому что именно это существо охарактеризовывает мою болезнь. Синдром бабочки или буллезный эпидермолиз, если говорить по-медицински, — когда твоя кожа настолько нежная, что любой физический контакт приводит к нестерпимой боли и кровавым отпечаткам, не затягивающимся долгое время.
Они всё ещё молчат, обдумывая мои слова. В их карих глазах мелькает растерянность и сомнение. Моя речь однозначно заставила их подумать над моей мольбой, но этого всё ещё недостаточно для безоговорочного «да».
— Просто поймите меня, — жалобно пропищала я, пуще прежнего стараясь растопить этот страх в их сердцах, — Мне претит мысль, что мое существование заточено в эти стены. Каждый раз, когда я вижу в окне людей, я чувствую себя неполноценной, потому что жизнь даровала твёрдую броню всем, оголив меня, — я отчаянно пыталась достучаться до родителей и видела, что медленными шагами иду верной дорогой, — Я хочу восполнить это, хотя бы тем, что смогу жить, как все. Я пообещаю вам, что буду возвращаться домой с количеством ран не более тех, что получаю дома. Только умоляю разрешить мне пойти в школу.
Из-под густых ресниц я взглянула на отца. Его некогда поджатые от скептизма губы сейчас были слегка закушены — так же, как и всякий раз, когда он над чём-то глубоко задумывался. Насыщенного цвета кофейные глаза смотрят в никуда, но отнюдь не выглядят пустыми. Наоборот, в них словно мелькает тысяча мыслей. Я прекрасно знала это взгляд. Совсем скоро он капитулирует, сдавшись моей воле.
Мама нервно терзала бедный локон медно-рыжих волос, метаясь взором между мной и папой. Мне бы только заполучить отцовское одобрение, и она тут же будет согласна, потому что она всегда принимала его решения, считая их разумными.
— Кэрри, — уже спустя пару минут папа позвал её, что означало только одно — он принял решение, и каково оно не было, изменить его не будет ни в чьих силах, — Нужно обсудить. Наедине.
Повторять дважды не стоило. Я аккуратно коснулась трубочки губами и, допив остатки бульона, ушла в том же направлении, что и пришла.
Моим единственным развлечением дома были книги, но даже к ним нужно было касаться с необычайной осторожностью. Помню, как первое время, их страницы всегда резали пальцы, когда я беспечно переворачивала их, забывая, насколько острыми могут быть края.
Я пробегаюсь взглядом, по многочисленным полкам, беру непрочтенный детектив Агаты Кристи и раскрываю книгу. Углубляюсь в строчки, уверенная в том, что ближайший час ответов ещё не услышу, но не успела прочитать и десяти страниц, как на первом этаже послышался громкий окрик матери.
Её голос был твёрдым. Значит окончательное решение принято обоими. И оно едино.
Я спускаюсь по лестнице, нервно бегая взором по настенным фотографиям. Из каждой рамки мне улыбались мои родители и я, где мы были в разных локациях, но, конечно же, в стенах этого дома. В сердце появилась надежда, что когда-то здесь всё-таки окажется наш снимок вне дома.
Я вновь прошла на кухню, но остановилась на пороге, почему-то боясь пройти дальше. Мне казалось, что если я ступлю на территорию просторной комнаты, то уже не смогу обратиться в бегство при отказе. Я до чёртиков ждала согласия на эту безумную авантюру, но всем естеством понимала, что зря.
— Вильям, — мама мягко тронула отца за плечо, понимая, что его молчание слишком затянулось.
Он ещё несколько секунд решительно смотрел в мои глаза, давая этим знать, что ответ, который мне предстоит услышать, переосмыслению не подлежит и, наконец, начал свой монолог:
— Это крайне опасная затея. Ты сама это понимаешь. Но ты права. Держать тебя дома, как птицу в клетке, крайне несправедливо по отношению к тебе, — его глаза смягчились и подобрели, от чего он показался на пару лет моложе. Моё сердце заликовало, грозясь и вовсе вылететь из груди, — Я обещаю отпустить тебя учиться, но до первой серьёзной травмы. Считай, это твой шанс показать, что ты действительно достаточно самостоятельна, чтобы защитить своё тело.
Всё внутри меня перевернулось и, будто бы, пустилось вскачь. На короткое мгновение мне даже привиделось, что я взорвусь сотнями ярких фейерверков от счастья. Внутренние органы разом ухнули, словно от адреналина, а мозг запутался в собственных извилинах и моих беспорядочных мыслях, настолько мне не было покоя от нахлынувшей радости. Я хотела податься к отцу и сжать его в своих крепких объятьях, но осознание того, что для меня они убийственны, подавило сумбурный прилив нежности.