— Raquel Torres, — называю своё имя, едва заставив себя оторвать глаза от Канелла, — J'ai une belle relation avec le français. (с фр.: У меня прекрасные отношения с французским языком.)
Больше она не задавала мне вопросов и совсем не обращала внимания, вещая что-то на иностранном, что я, признаюсь, совсем не слушала. Мои мысли занимал Хар.
Что с ним? Почему он такой? Где его маска безразличия? Что так сломило его, что он больше не в силах надеть её? А главный вопрос — почему я была так взволнована его состоянием? У меня не было ни одного ответа, и это угнетало.
Он сидел слева, бездумно глядя в окно. Рельефные мышцы под его сменной футболкой были напряжены так, что грозились вот-вот разорвать кожу в клочья. Его вымученный вид словно излучал осязаемые волны своей темной ауры, заключая и меня в объятия хандры.
— Харвил, все в порядке?
Но он не ответил, то ли не желая врать, то ли и вовсе говорить. За весь урок я так ничего от него и не услышала.
Две следующих недели он вёл себя ничуть не лучше. Я была бы безумно счастлива услышать от Канелла в свой адрес какое-то колкое замечание или, быть может, увидеть его холодные бесстрастные глаза, но каждый день, раз за разом, наблюдать сломленное состояние этого парня было настолько сложно, будто я сама испытывала вонзающуюся в сердце многочисленными остриями ножей боль.
Хуже того то, что я никак не могла забыть о его поникшем лице. Оно каждый раз чёткой картинкой всплывало в мыслях, поднимая внутри ворох противоречивых чувств. Мне не должно быть никакого дела до Харвила, как и ему никогда не было до меня, но я упорно сочувствовала ему, незаметно разделяя его тяжёлую ношу. Вероятно, я была слишком понимающей, и от того не могла пропустить чужие переживания мимо глаз.
Не счесть, сколько раз я задавалась вопросом, что с ним.
— Мэд, тебе не кажется, что с твоим братом что-то происходит, — однажды поинтересовалась я, когда ни сам Хар, ни даже Тай не пришли в столовую пообедать с нами.
Но даже в тот день, напрямую решив все узнать, я не добилась ответа. Подруга сама не знала, что произошло.
— Он всё время где-то пропадает, а когда приезжает — молчит, — ответила она тогда.
Домашняя обстановка осталась той же, если не ухудшилась. Отец всё так же был непонятно от чего зол и редко появлялся дома. Моменты, когда он находился в поле зрения, я предпочла бы забыть. Сколько нерв мы с мамой потеряли за эти долгие две недели благодаря его пассивной агрессии. Эти двое — папа и Канелл — словно сговорились против моей невечной психики.
На следующее утро, после моих четырнадцати нервных дней, отца дома снова не было, но удивляло не столько это, сколько тот факт, что уже в семь утра его нигде не наблюдалось. Его уходы из дома уже не были в новинку, но, обычно, он не сбегал ранним утром.
Шестое чувство кричало об катастрофичности ближайшего будущего, но я старалась подавлять его, не желая беспокоиться об отце. Он взрослый человек, так что не мне о нём заботиться. Возможно, звучит эгоистично, но ведь интуиция может врать или указать на другое событие? Не вижу смысла, доверять какому-то глупому предчувствию, этому нет никакого доказательства. Пусть даже, если оно правда работает, это, всё же, скорее совпадения, чем реальность.
Я, как и всегда, набрала Мэд, ожидая её ответа.
— Доброе утро, заедете за мной? — звонить вот так, задавая один и тот же вопрос каждое утро, стало теперь больше привычкой, чем необходимостью. Канеллы и так знали, что меня нужно забрать, но этот звонок стал чем-то, вроде предшкольного ритуала.
— Я сегодня одна. Хар уехал в Фрогэнд к отцу, Тай с ним, — отвечает мне мягкий голос в трубке, — Смогу забрать, если только не боишься случайных ДТП, — я хохотнула, услышав это. Она прекрасно понимала, что мне в аварию — никак, не выживу. Но будем считать, подкол засчитан, — Не волнуйся, я не настолько безнадёжна, а иначе бы у меня не было своей машины. Приеду на ней, жди.
Я давно привыкла к тому, что на дорогу от их дома до моего всего около семи минут, поэтому сразу после звонка накинула куртку, надела обувь и выбежала во двор.
Прошло пару минут, прежде чем к воротам дома подъехал персиковый «Мини Купер». Я с ужасом наблюдаю за подъезжающим миниатюрным автомобилем. Мэд — была достаточно весёлая и яркая, но я не думала, что у неё настолько специфические вкусы.
Усаживаюсь на переднее сиденье и хочу сказать что-нибудь, но подобный выбор машины вводит меня в ступор, из-за чего не могу произвести ни слова.
— Заедем заправить мою малышку, — больше утверждает, чем спрашивает подруга, — Давно не каталась на ней, запасы почти на нуле.
Я киваю и, когда она заводится, наконец, выдавливаю из себя что-то вроде шутки.