«Ты больна, Келли, и тебе абсолютно нежелательно выходить на улицу. Ты должна радоваться, что посещаешь школу. И этого хватает, чтобы вдоволь за тебя переживать.» — вот что с большой вероятностью я бы от них услышала.
Пусть они и обещали больше не тревожить меня своей обеспокоенностью, но я знала, что они до невозможного боятся за меня, так что шанс уговорить их пустить меня на прогулку численно равен шансу, что когда-нибудь я избавлюсь от своего злосчастного синдрома.
— Дело не в этом, Мэд, — сокрушилась я, — Не забывай, я совсем не такая, как вы. Вы свободны, а я вынуждена сидеть взаперти, — воодушевление, которое просочилось в сердце после признания Мадлен, расстворилось так же быстро, — Меня не выпустят. Шансы ничтожны. Клянусь, если я выберусь к вам, то до конца жизни буду верить, что смогу вылечиться.
Девушка вновь оглушила меня своим звонким смехом.
— Я знаю, это несмешно, но у тебя было слишком серьёзное лицо. Ты была такой забавной, — когда попытки унять хохот возымели успех, Мадлен ободряюще улыбнулась, — Я верю в тебя. Ты сможешь.
Её энтузиазм, к моему большому разочарованию, мне не передался. Я слишком хорошо знала своих родителей. Мне едва удалось уговорить их на эту безумную идею со школой и то, только потому, что я надавила на нужную точку — несчастной дочери нужно было общение сверстников и ощущение себя нормальным человеком. Сомневаюсь, что я способна вторично вызвать их сожаление о моей тяжёлой жизни.
— Ешь своё пирожное и пошли, — Мэд съела остатки своего обеда и выжидающе посмотрела в мою сторону.
Целую неделю, что совершенно для меня не свойственно, я думала совершенно не о теме, которую вещал учитель. Мои мысли в школе почему-то были совсем далеки от учебы. Вот и сейчас все уроки я, задумчиво уставившись в окно, разглядывала деревья, макушек которых уже коснулась осень. Солнце ярко полыхало, поглаживая своими лучами-руками мои щеки. Температура совсем скоро спадёт до минусовой. Сейчас, как никогда, лучшее время, чтобы пройтись вдоль берега и рассмотреть поближе тихую гладь озера, пока в свои права не вступил холодный сезон дождей. Я никогда не была близко к водоёмам, и это было ещё одной несбывшейся мечтой.
У меня никак не получилось сосредоточиться на чем-то, кроме предложения Мадлен, даже когда я уже вернулась домой. Оно занимало всю площадь моего мозга, и ничего с этим сделать я не могла.
Всю пятницу я не решалась заговорить об этом и, ложась спать, я всё порывалась вскочить с кровати и, наконец, узнать ответ на гложущее изнутри предложение, однако понимала, что теперь было слишком поздно, и стоит отложить это до завтра. Утро вечера мудренее.
Но тысячи мыслей беспорядочно ворочались в голове и не давали провалиться в сон. Они обволакивали меня, словно снег посеревшую от холода землю. Я несколько раз проверила телефон, обнаружив, что уже далеко за полночь, закрыла глаза и, наконец, уснула.
Следующее утро я также проснулась и провела в раздумиях. Мне казалось, что я волнуюсь сильнее, чем когда пыталась заставить их отпустить меня в школу. Но если не спросить — не узнаешь и ответ, а времени осталось не так много — несколько часов до обеда, а потом меня заберут. Если, конечно, я добьюсь своего.
— Солнышко, иди завтракать! — приглушенно раздался мамин крик.
Настроившись на долгий разговор, я переоделась и прошла по коридору. На пороге кухни я застыла, наблюдая, как мама раскладывала еду по тарелкам, а папа увлечённо читал газету, и испытала острое чувство дежа-вю. Менее полугода назад я так же входила сюда с намерением получить хоть толику настоящей жизни и услышала положительный ответ. Это немного растормошило меня, поэтому полная надежды я села за стол.
Завтрак проходил тихо, когда я, наконец, решилась разрушить эту тишину.
— Мадлен предложила мне съездить с ними на озеро, — не знаю, почему я заявила об этом так сразу, но пока страх на долю секунды исчез, нужно было спешить.
— Нет, — отец совершенно не был встревожен, словно ему задали обыденный вопрос, по типу «Ты видел вчерашний матч по лакроссу?». Мне даже показалось, что он не расслышал, что я сказала.
— Пап, я… — но договорить не смогла, меня перебили.
— Я прекрасно услышал твой вопрос, Ракель. И мой ответ — нет, — его глаза, когда он взглянул на меня, искрились осуждением, — Мы и так каждый день подвергаем тебя опасности, отпуская в школу. Ты не обычный подросток, и ты сама это знаешь. То, что мы позволяем тебе обучаться, как подобает каждому ребёнку, даёт тебе огромный шанс чувствовать себя нормальной. И я хотел бы, чтобы и ты понимала, что это больше, чем ты должна получать при твоих обстоятельствах, — безапелляционно заявил он, мимолётно бросив на меня один из тех взглядов, которые говорили, что вопрос закрыт.