Она гадала, знает ли он. Должен знать по тому, как постоянно дрожали её внутренности, как дергались её бедра и извивались ноги у него за спиной. Пальцы на ногах поджались, а стопы выгнулись до такой степени, что она почувствовала, как подступают мини-судороги, и ей пришлось усилием воли расслабить их. Она была запутанным клубом удовольствия и боли, и хотела больше того и другого.
— А потом, когда я заберу её, — пророкотал он; его щупальца обхватили её бедра, когда он вбивался в неё глубокими, короткими толчками. Теперь она подходила ему идеально, но чувствовала, как самый кончик его члена снова и снова толкается в её шейку матки. Не сильно, но достаточно, чтобы показать его чудесную глубину. — Я хочу забрать тебя в Покров. Я хочу спрятать тебя, укрыть во тьме, где никто не сможет найти тебя, где никто не сможет отнять тебя у меня, и…
Его голос затих, словно он колебался насчет того, что хотел сказать дальше.
И всё же она почувствовала, как его член снова набух, почувствовала, как щупальца сжали её еще сильнее — она была уверена, что останутся синяки. Его когти впились в её кожу, когда его руки крепче сжали её задницу. Даже удары его ствола стали быстрее.
Что бы он ни хотел сказать, это доводило его до исступления.
Его хвост прижал её сильнее к нему за руки, одновременно запрокинув её голову назад, в то время как его собственная повернулась вверх, к потолку.
Дрожь, пробежавшая по всему его телу, была такой сильной, что потрясла даже её. Он выглядел таким возбужденным.
— Блять, Маюми… Я хочу обрюхатить это твое крошечное тело, — она ахнула, и её тело сжалось вокруг него от его слов. Его стон был одержимым, постоянно резонирующим между судорожными вдохами. — Я хочу закачать свое семя в твою матку и смотреть, как ты вынашиваешь моего детеныша. Я желаю видеть, как округляется твой живот, и знать, что ты носишь внутри Мавку, что я заявил права на тебя вот так — так, как никто другой.
Она не знала, что заставило её сердце ускориться до оглушительного рева в ушах. Было ли это беспокойство о том, что он хочет сделать с её телом нечто настолько меняющее жизнь? Или это была тоска по тому, чтобы он это сделал?
Она была против того, чтобы иметь человеческого ребенка в этом ужасном, искаженном, умирающем мире. Что-то слабое и немощное. Но ребенок Сумеречного Странника? Это не то, что умрет от болезни или будет по-глупому съедено Демоном — не если она сможет этому помешать.
— Но мы не можем.
Он уже говорил ей, что они не способны на это, что было для неё облегчением, поскольку ощущение всей этой теплой, переполняющей спермы, вытекающей из неё, когда она была наполнена до краев, приносило полное удовлетворение. Ходить и знать, что она держит часть его внутри себя, возбуждало так же сильно, как и твердый источник этого, растягивающий её.
Смешок, вырвавшийся у него, был порочным, эхом отражаясь и от черепа, и от груди гравийным басом, который делал звук еще более безбожным, чем следовало бы.
Его голова опустилась к ней и повернулась так, чтобы он оказался прямо у её уха.
— Мы сможем, если я заберу ту душу, которую ты так охотно отдаешь мне.
Внезапно его движения стали неистовыми, он подбрасывал её; её бедра и маленькая грудь тряслись каждый раз, когда он входил до упора. Даже её волосы начали хлестать и щекотать спину и скованные руки.
— П-подожди, — взмолилась она, когда внезапно почувствовала, что этого слишком много. Её сознание мутнело с каждой секунду, дыхание выбивало из неё, пока она не начала играть в догонялки с собственными легкими.
Маюми не знала, было ли дело в его горячем дыхании, скользящем по шее, в его сводящем с ума запахе, забивающем чувства, в том, как его мягкий мех щекотал соски, пока твердая грудь массировала их, или просто в постоянном, великолепном скольжении его покрытого слизью члена, уничтожающего её внутренности в таком внезапно быстром ритме, но что-то одно или всё вместе заставило её плавиться.
Она позволила его хвосту поддерживать её голову и спину, когда отпустила себя, позволила телу взять верх. Каждая мышца в её теле, от грудных мышц, живота и даже икр, напряглась вместе с киской.
Маюми закричала, кончая, и его ответное рычание прямо у её уха заглушило её. Легкие сжались, оргазм был таким интенсивным, что она превратилась в не что иное, как извивающееся, обезумевшее от похоти существо, которое он использовал, чтобы подрочить собой.
Она отчаянно хотела двигаться, но его хватка позволяла ей едва ли больше, чем дрожать.