Она устала. Устала от того, что не спала две ночи подряд из-за него. Устала держать всё в себе, не только эти последние несколько дней без него, или недели до этого, но и годы.
Маюми была истощена.
— Как ты смеешь так поступать со мной! — закричала она каждой фиброй своего существа. — Как ты смеешь приходить сюда и позволять мне влюбиться в тебя, только чтобы, блять, умереть! Как ты смеешь спасать меня в детстве и начинать мою влюбленность в тебя! Ты, наверное, сожрал мою гребаную кошку, ты плотоядный придурок!
Маюми не знала, сколько снежков она слепила и бросила, или какой по счету заставил его начать пятиться от натиска в замешательстве.
Она не останавливалась.
— Почему ты не мог просто остаться жутким монстром в тенях и оставить меня жить одной?! — она знала, что слезы текут быстрее, слетая с её кожи, пока она кричала и бросала снег. — Почему ты не мог быть как Демоны и пытаться убить меня, а не защищать? Я никогда не просила тебя приходить сюда и быть таким потрясающим, менять мою жизнь и давать мне надежду, что я действительно могу быть счастлива хоть раз. Так почему?!
Она ненавидела, когда он рычал на неё, зная, что ей самой придется навсегда вырезать этот звук из мира. Она не могла оставить его так, чтобы он был приманкой для Демонов, и не могла отпустить его на свободу терроризировать мир.
Это был не тот образ Фавна, который она хотела оставить.
Ей придется убить его, отрубить ему голову, а затем снова разбить череп. Она не хотела, но в её жизни было много вещей, которые она делала, хотя никогда не хотела.
Усталость наконец подкосила её, и колени Маюми подогнулись. Её последний снежок упал всего в футе от её рук, разбившись о землю. Она смотрела, как её слезы падают в снег, кристаллизуясь, пока она стояла на четвереньках.
— Почему ты должен был быть таким чертовски забавным и заботливым, и таким чертовски идеальным для меня, Фавн? Каждый день ты притворялся, что всё в порядке, хотя я видела, что внутри ты так же сломлен, как и твое глупое лицо, и я не могла не влюбиться в эту часть тебя… потому что это было так похоже на меня. Я ненавижу тебя. Я так сильно ненавижу тебя за то, что ты оставил меня здесь вот так. Я ненавижу твое глупое, красивое лицо, и твое глупое, теплое тело, и твою глупую личность. Я так старалась спасти тебя. Я перепробовала всё, что могла придумать, что не причинило бы тебе боли.
Она подняла голову, чтобы посмотреть на него, расхаживающего на четвереньках на конце привязи. Туманное белое дыхание тяжелыми клубами вырывалось из его носового отверстия. Он не понимал её, не узнавал того, что она говорила, или звука её голоса.
— Я никогда не теряла кого-то, кто заставлял меня чувствовать себя такой цельной. Как мне найти свое место в мире, в котором я точно знаю, что тебя нет? — снег, как мягкие, легкие пушинки одуванчика, начал падать вокруг них обоих. — Как мне найти кого-то, кто ощущался бы моей второй половиной, когда я знаю, что это был ты… во всем твоем большом, пушистом великолепии? Я так сильно ненавижу тебя за то, что ты сделал это со мной, — затем она прошептала: — И я люблю тебя так чертовски сильно, что кажется, будто мое сердце горит.
Маюми сжала снег в кулаке, шмыгая носом.
— Мне было нормально быть бесчувственной, — всхлипнула она; слюна стала такой густой в горле, что склеивалась. — Мне было нормально быть… одной.
Она не хотела вставать, зная, что следующим ее действием будет прискорбное обнажение меча.
Я не хочу этого делать, — подумала она, зажмурив глаза, когда стало слишком тяжело смотреть на него. Если я это сделаю, то я точно знаю, что нет никакого способа спасти тебя.
Ее грудь вздымалась от судорожных вдохов; из носа капало от слез. Холод проникал в ее ноющее, дрожащее тело, пока она стояла на четвереньках всего в нескольких метрах перед ним. Когда стало невыносимо для пальцев, кончики которых горели от мороза, она прижала их к груди, склонившись над согнутыми коленями.
Единственным человеком, по которому Маюми когда-либо так сильно плакала, была ее мать. Отец прислал ей сообщение, и ей дали небольшой отпуск из гильдии, чтобы она могла побыть с ней в последние дни. Держа слабую руку матери, видя ее бледное и болезненное лицо, Маюми смотрела, как она мирно уходит.
Она не проронила ни слезинки, как и ее отец, который не позволил ни одной из них утешиться объятиями.
Вместо этого Маюми просто помогла ему выкопать яму на их семейном кладбище в лесу, в часе пути от их дома, чтобы они могли устроить ей достойные похороны с надгробием. Затем, когда они закончили, Маюми собрала вещи и ушла — только чтобы сломаться и разрыдаться в полудне пути от дома.