«Я знаю, что можешь, детка,» – прошептала мама, прижимая меня к своей дрожащей груди. Ее тело трепетало, как осенний лист на ветру. «Я знаю.»
Часть 3
«Двигаемся призраками. Ни звука. Глаза по сторонам. Увидишь тень — не дергайся. Заметишь, что оно прячется или метнулось — ждем сигнала, бьем вместе,» — голос отца был низким, сдавленным шепотом, словно боялся разбудить сам воздух. Страх сочился с него, как липкий, холодный пот со лба. А ведь сломать его стальную выдержку было почти невозможно. «Кэти, держись брата. Как вцепись. Если нас разорвет… если придется разделиться… тащи его сюда. Сразу сюда. И затаитесь, как мыши под веником.»
Мои пальцы до боли сжимали крошечную ладошку Кайла. Он задрал голову, и его глаза, чистые, как летнее небо до этого, смотрели на меня с ангельским непониманием. Он не осознавал. Да и как он мог? Его мир — это крепости из подушек и пластмассовые герои, а не склизкие, шаркающие твари, что теперь хозяйничали на улицах. «Так мы не в Диснейленд едем?» — он склонил голову, и тень улыбки мелькнула на его лице, отражаясь в моих глазах таким же фальшивым, натянутым подобием у родителей. Мы улыбались сквозь пелену ужаса, пряча за ней зияющую пустоту.
Путь был выучен наизусть: только темные проулки, задворки, крысиные тропы. Молчать. Дышать через раз. Брошенные машины, словно вскрытые консервные банки, ржавели вдоль мертвых улиц. Двери выбиты или распахнуты настежь, приглашая внутрь лишь ветер и отчаяние. Люди бежали, в панике сжимая свои жизни до размеров рюкзака. То тут, то там на асфальте распластались неподвижные фигуры — бывшие люди. Запекшаяся кровь вокруг них образовывала черные, уродливые ореолы. Я старалась загородить Кайла, отвернуть его лицо от этих жутких картин, но знала — мрак уже просачивается в его невинную душу.
Отец резко вскинул руку, прижимая нас к земле за низким, обшарпанным кирпичным забором. Мои руки инстинктивно обвили хрупкое тельце Кайла, прижимая его к себе так сильно, что он пискнул. Я знала — если дойдет до дела, я лягу костьми, брошусь в пасть этим тварям, но его не отдам. Ладонь сама легла ему на рот, заглушая дыхание, когда две тени, корявые и неправильные, медленно проплыли по дороге. Тихий, булькающий стон, похожий на звук лопающихся пузырей в гниющей жиже, исходил из их пустых оболочек. Движения были рваными, судорожными, словно кукловод дергал за прогнившие нити. Они брели, оставляя за собой едва уловимый запах разложения и… чего-то еще. Чего-то древнего и голодного.
Мы замерли, превратившись в камень, пока они не скрылись из виду, пока их шарканье не растворилось в давящей тишине. Остаток пути показался обманчиво легким, ловушкой, ждущей своего часа. Городок моего детства, некогда звеневший смехом и гудевший жизнью, теперь был скелетом, обглоданным до костей. Город-призрак, от которого шарахались даже крысы. Была слабая, почти безумная надежда на лекарство, на спасение. Но даже если бы чудо случилось, прежний мир уже не вернуть. Он рассыпался прахом. И эта мысль резала по живому, без ножа.
Двери маленького круглосуточного магазина зияли чернотой — замок был сорван. Отец шагнул первым, его охотничий нож хищно блеснул в полумраке. Он метнул взгляд по темным углам, где могли затаиться новые кошмары. «Быстро. Еда, вода, бинты, спирт. Все, что найдете. Не мешкать.»
Магазин был почти не тронут ими, но разграблен людьми. Хаос паники и отчаяния застыл на полках. Опрокинутые стеллажи, разорванные упаковки, жалкие остатки былого изобилия. Кассовые аппараты вскрыты, монеты и мятые купюры бесполезным мусором валялись на грязном кафеле. «Хорошо, Утенок,» — прошептала я Кайлу, который все еще жался ко мне. — «Я быстро соберу нам вкусняшек, ладно? Ты только посиди вот тут тихо-тихо». Я усадила его на перевернутый ящик. Его огромные глаза следили за каждым моим движением.
«Кэти, спой мне?» — он надул нижнюю губку, но даже он уже понимал, что любой звук — смертный приговор.
«Не могу, милый. Это слишком громко,» — огонек в его глазах погас, он понурил голову, светлые кудряшки упали на лоб. — «Хочешь, я буду мурлыкать? Совсем тихонько?» Он торопливо закивал. Когда папа уходил в рейды, а мама сходила с ума от тревоги, я всегда забиралась к Кайлу в кровать и напевала ему колыбельные, пока страх не отступал, убаюканный моим голосом.
Мои руки лихорадочно шарили по полкам, сгребая все, что могло пригодиться. Сухие галеты, консервы, бутылки с водой, бинты. Каждый раз, бросая взгляд на брата, я видела, как его пальчики теребят край футболки. Улыбка против воли трогала мои губы. Он был слишком чист, слишком светел для этого гниющего мира. Сама невинность. И я знала, с животным ужасом знала, что этот мир скоро сожрет эту невинность, не оставив и следа.