Я не романтик, но зато люблю экстрим да и к женской ласке неравнодушен, поэтому и мне действия моего товарища кажутся весьма привлекательными — мужскими и интересными. Есть в этих действиях что-то необъяснимо и невыразимо кайфовое — естественное, здоровое, природно-первобытное, в общем по-настоящему мужское. Если покупать женщин может любой богач, а красиво ухаживать за ними может любой лживый и вертлявый негодяй (что менее достойно, чем их просто честно покупать), то пройти ради встречи с женщиной через вышеупомянутый ночной город может только настоящий МУЖЧИНА. А мужчине быть мужчиной это и достойно и кайфово!
Что касается возможной проверки несения нами службы со стороны командования то остерегаться нашему Командиру было нечего. В ночное время по соображениям безопасности проверяющие не приезжали, а к утру герой-любовник уже был на месте. Что касается проверок вообще, то они проводились не более чем условно — нерегулярно и формально. Иногда приезжал кто ни будь из высших командиров и начальников и удостоверившись, что у нас всё более-менее нормально уезжал восвояси. Непосредственно на посту мы (да и не только мы, а вообще все известные мне части батальона) подчинялись только нашему командиру и о том, что конкретно у нас происходит знал только он, да и то постольку-постольку. Радиосвязь была не слишком надёжная, как я помню она еле-еле доставала до соседнего поста и абсолютно не доставала до штаба. Короче говоря, мы были предоставлены сами себе, причём в прямом смысле этого слова. Если добавить к этому ещё и систематическое употребление спиртного, накопившуюся у нас нереализованную и явно не стимулирующую дисциплину агрессию, эйфорию от осознания собственной крутости, да ещё вдобавок и наше непонимания запрета наложенного командованием на оказание помощи сербам то становилось понятно, что скоро наш батальон станет анархическим. Так оно и вышло.
То, что начиналось с величайших проявлений профессионализма и дисциплины день ото дня перерастало в полнейшую анархию. Уже на момент нашего прибытия в госпиталь всеми подразделениями батальона на местах автономно командовали командиры взводов. Таким образом нами управляло не верховное командование и даже не командование батальона, а самые настоящие полевые командиры. Да и то, слово «управляли» не вполне правильно, точнее будет сказать пытались управлять. Получалось у них это по-разному, в зависимости от имеющегося авторитета и личных качеств. Личных качеств как самих командиров так и их подчинённых. Кстати в употреблении спиртного некоторые из старших командиров тоже принимали самое непосредственное участие, причём это было заметно для нас, то есть подчинённых.
Сербы конечно же всё это тоже видели. Русские братья предстали во всей своей красе — здоровые, до зубов вооружённые бугаи занимались тем, что «бухали», катались на БТРах, развлекались и никого из сербов не защищали. Хороши герои. Ситуация с нашим батальоном напоминала то, что произошло с войсками Наполеона в Москве в 1812 году. Обрадованные успехом французы принялись пить и гулять вследствие чего наполеоновская армия быстро потеряла боеспособность. В принципе, спустя месяц после своего прибытия в Косово наш, образцово выполнивший задачу батальон потерял свою боеспособность. То есть все его отдельные части кое-как ещё могли вести бой, но батальон в целом уже нет, поскольку был неуправляем. Не потеряв ни одного человека и ни одной единицы техники батальон потерял боеспособность. Пьянка сгубила героев.
При общении с ребятами приезжавшими к нам на пост выяснилось, что уже пошли первые разборки между своими — нереализованная агрессия в совокупности с алкоголем нашли свой выход. По рассказам, однажды дело даже дошло до оружия, к счастью обошлось без жертв. До сербов как я понимаю тоже стало доходить, что никто их защищать не будет. Сербская эйфория первых дней вызванная прибытием русских братьев, защитников и помощников, стала сменяться непониманием и холодностью по отношению к нам. Сербские девушки тоже стали общаться с нами значительно меньше чем в первые дни, да и вообще интерес к нам со стороны сербов стал угасать день ото дня. Однако враждебности сербы не высказывали, в прочем как не высказывали её и цыгане которые наравне с вышеупомянутыми сербами страдали от албанского террора.
Цыгане в Косово были значительно опрятнее своих родственников в изобилии встречающихся на всех вокзалах России. В Косово цыгане занимались не попрошайничеством, воровством и торговлей наркотиками, а работали наравне с сербами. Видимо такой образ жизни и определял их более благопристойный внешний вид. В госпитале который мы охраняли как раз и трудился один пожилой представитель этого древнего и многими нелюбимого народа. Трудился он ночным сторожем, правда зачем нужен ночной сторож в госпитале находящемся в воюющем городе понять невозможно. Каждый вечер этот старикан придя на работу поспевал как раз к моменту накрытия нами вечернего стола. Естественно всякий раз именно мы приглашали его принять участие в застолье. Он добавлял к нашим разносолам принесённые из дома продукты, что именно не помню, и вместе с нами принимался за ужин. Естественно он пил вместе с нами. Как-то раз, ещё до заметного охлаждения наших отношений с местными, кто-то из парней громко изъявил желание хорошенько потрахаться и пожаловался на отсутствие подходящих для этого женщин. Услышавший такие скорбные речи старикан пообещал эту несправедливость исправить пригласив к нам нескольких молодых цыганок.