В конце строки ставит подпись: «А. Елчина». И, без расчёта, чуть ниже, чёрной ручкой, мелко добавляет: «Поёт, когда близко».
Она перечёркивает «поёт» одним штрихом, чтобы остался только след чернил, и закрывает книгу. На её ладони, под большим пальцем, липкая точка — не кровь, не формалин, не соль. Что-то тёплое, скрывающееся в коже, как будто рука коснулась дыхания.
Анна выдыхает и впервые за утро понимает: день будет долгим. И тёплым. И очень ровным — как море при отливе, когда оно уже уходит, но ещё здесь. Она гасит одну линию света, оставляя вторую — мягкую, почти сумеречную — и идёт расставлять таблички: «НЕ ПРИКАСАТЬСЯ К ЭКСПОНАТАМ», «СОБЛЮДАЙТЕ ДИСТАНЦИЮ». Таблички стоят прямо, как мелкие причалы. Она знает, что их мало. Но другой формы у неё пока нет.
Глава 2. Тепло
К полудню зал дышит аккуратно: одна линия света оставлена «для комфорта глаз», как написано в методичке, вторая — выключена. Тихо гудит вентилятор за решёткой; сквозняков нет — это Анна проверила ладонью, как проверяют печь: не больше ли тяги, чем нужно. На подоконнике изнутри выступила соль — мелкие звёздочки по кромке, как иней, который не тает. Таблички «НЕ ПРИКАСАТЬСЯ» стоят ровно, и всё равно кто-то оставляет отпечаток — шепотом, как извинение.
Падерин появляется снова. У него в руке маленький свёрток в холщовой тряпке; он разворачивает — внутри, уложенные как набор столярных инструментов, увеличительное стекло, старый карманный компас и изношенная, но чистая салфетка.
— Будем слушать, — говорит он. — И смотреть.
Анна кивает на фондовую: стоит её древний микроскоп, уже перемещённый сюда для удобства. Она показывает на стул. Падерин садится осторожно, будто садится не на стул, а на воду весной.
— Я не морская лаборатория, — говорит Анна, — но кое-что видно. В трубочках — тянется. В поры. К кальцию.
— К самому спокойному тянется, — произносит он. — К тому, что держит форму, когда всё остальное шевелится.
Он наклоняется к окуляру; у него брови сходятся. Несколько секунд он не говорит, потом, не поднимая головы:
— Сад. Только без земли.
— Если это то, о чём я думаю, — осторожничает Анна, — то кость для него — не память, а питание. И формалин не мешает.
— Формалин — как зима, — тихо отвечает Падерин. — Хорошо тем, кто зиму любит.
Он слушает кость ладонью — не прикасаясь, просто держит руку в десяти сантиметрах. Анна отмечает для себя этот жест: пустота между рукой и предметом у него всегда важнее касания.
— Вечером подогреть будете? — спрашивает он.
— Надо. Приезжает автобус. В письме — «обеспечить тепловой комфорт». Если я включу только в фойе, тут всё равно будет тянуть. Да и взрослые начнут жаловаться.
— Тепло — это «быстрее», — констатирует Падерин.
— Я знаю.
Они замолкают. В тишине слышно, как по лестнице одинокий шаг, — сторож всегда наступает на одну и ту же щель. Анна кладёт рядом с микроскопом тетрадь.
Выписка из лабораторного журнала (внутренняя), 12:10.
Соскоб F-127. Объектив ×40: множество трубчатых структур диаметром 90–160 мкм; ответвления в поры кости, гранулярные везикулы. Под «дыханием» (выдох на препарат) — слабое «сведение» корневых нитей к источнику. Вероятный род — Osedax. Адаптация к формалину предполагается. Тропизм к кальцию выражен.
Отметка: при повышении температуры (на 3–4°С) ожидается ускоренный рост.
Она оставляет лист раскрытым и, чтобы не думать, идёт к окну: за стеклом лохматит кромку мокрый снег, то ли ранний, то ли поздний. Серые чайки висят на месте, как ноты без мелодии.
В каморке Кирилл ставит свет — маленькую панель с мягким рассеивателем. Он тщательно подбирает угол, чтобы не было бликов на стекле. Анна видит его в отражение — подвижный, как те птицы, только тише.
— Через час заедут дети, — напоминает она. — Видеосъёмку рядом с витринами не делаем. Если снимешь — лучше монтажом, без прямых эфиров.
Кирилл мнётся, потом честно говорит:
— А подписчики просили лайв. «Покажи, как кости поют». Не я это придумал.
— Кости не поют, — механически отвечает Анна и тут же, почему-то, добавляет: — Сегодня вечером — можно. Пять минут. Без истерик. И без «жрёт людей». Я рядом буду.
Он неожиданно серьёзен:
— Я так не буду, — кивает. — Я нормально. Научно.
В его голосе — выученная вежливость, на которую Анна почему-то отвечает доверием.
К двум — автобус. Пахнет мокрой шерстью курток, хлоркой от школьной уборной, детскими яблоками. Звуки отскакивают от стекла и глушатся солью на полу. Анна ведёт группу по намеченной стрелками траектории, говорит стандартные фразы, следит за руками. На бедренной кости «кудри» уже не сантиметр, а два, кое-где — три. Они лежат смешно правильными завитками, и от этого Анне делается не по себе — правильность хуже хаоса.