При отсутствии горячительных напитков и после пары суток голодовки обильная еда опьяняет и вгоняет в сон не хуже хорошей стопки чистого спирта. Снаружи, с открытого пространства, уже давно не долетало ни единого отблеска солнца, закатившегося больше часа назад. Костер тоже почти прогорел, и пропитанные жиром кости хавчика, опавшие с тросика, смогли лишь ненадолго продлить его затихающее мерцание. Сам тросик, кстати, надо бы смотать, чтоб не перегорел напоследок.
Однако, сделав это перед тем, как лечь на расстеленном запасном чехле флайбота, я успел пожалеть о своей расторопности. Растяжка была символической границей, делившей пещеру надвое, на мою и гномскую половину.
Вот этой-то защиты я и лишил себя, дав малолетнему инсургенту возможность возобновить свои попытки поближе подобраться на ночь -- вплоть до получения им повторной затрещины. Похоже, это уже превращалось у нас в некий ритуал отхода ко сну, своеобразную разновидность «ночного колпака» -- так лавочники в Анариссе называют последнюю за день рюмку джина. Или шнапса. Как раз альтийского…
Эта мысль оказалась последней перед тем, как я провалился в сон.
3. Чем толще крот, тем глубже в гору.
Лети, лети лепесток, лети на Дальний Восток,
Лети на Ближний Восток, лети, наматывай срок...
Снаружи в грот просачивался сероватый утренний свет и ощутимо тянуло холодом, но не это раздражало больше всего. Куда неприятнее оказалось просыпаться от редкостно навязчивого, тонкого скрипа пера по бумаге. Гном успел продрать глаза намного раньше и даже при столь скудном освещении приступил к обещанному с вечера написанию писем. Отчего-то я думал, что это он выразился фигурально, но, как оказалось, вполне конкретным образом.
Где он только найдет тут почтовое отделение, спрашивается?! Хотя, припоминая вчерашний колодец, можно предположить, что за тысячелетия обустройства пещер подгорный народ способен и не такого понастроить. От почты и ямских станций до закусочных с общественными туалетами на каждом шагу. Особенно полезны были бы сейчас последние…
Вернувшись с утреннего холодка, я застал инсургента все за тем же занятием. То ли число возможных сторонников превосходило все мыслимые пределы, то ли ниже достоинства было обратиться к каждому из них менее чем на пяти страницах. Причем то, что страницы были на редкость мелкие, пара на пару дюймов, дела не меняло. С терпением, редким для столь юного создания, гном исписывал каждый клочок чуть ли не папиросной бумаги десятками строчек поистине бисерного почерка. Готовые послания он сворачивал в крохотные трубочки, которые затем засовывал в небольшие, с половину карандаша, медные пеналы с болтающимися у горловин колечками. Уже полдюжины пеналов, закупоренных притертыми пробками, лежали рядком на плоском камне справа, и еще три штуки ожидали начинки, зияя пустотой.
Стало быть, можно расслабиться еще на полчасика, а затем уже спокойно собираться. Покуда не будут закончены бумажные дела, инсургент с места не двинется -- или я ничего не понимаю в беззаконии. Не в том, которое от пустого брюха или ради выгоды, а в том, которое от слишком умной головы. Тот же Ван Хроге, который превратил дикий бунт Суганихи Кровавого в идейную резню, тоже был здоров писать -- накатал столько трудов, что хватило всем последователям вплоть до самого Мага-Императора Теса Вечного. Да и поныне хлесткие фразы из писаний озверевшего сутяги всплывают в выступлениях уличных политиков, включая недоброй памяти Ренни Нохлиса. Всего-то разницы между морталистами и прочими хрогистами, что последние хотят уравнять всех при жизни, а первые -- в посмертии.
И нельзя не заметить, что этим последователи Мертвовода показывают большую реалистичность, так как ни одно живое существо, наделенное разумом, не желает по своей воле быть уравненным с прочими. Равные права и стартовые возможности -- это одно, а всеобщая уравниловка под не тобой заданный минимум -- совсем другое. И совсем уж третье -- то, что какое бы равенство ни было заявлено, в реальности соблюдать его никто не стремится.
На миг я захотел втихую придушить своего попутчика, пока от его писаний не произошло хотя бы самого малого и справедливого кровопролития… а потом расслабился. Чего бы ни творил промеж себя подгорный народ, это не касается ни его исконных недоброжелателей эльфов, ни лично меня в качестве их единственного представителя в здешних лабиринтах. Кто бы кого и по какому поводу тут у них ни резал, не мое дело как сокрушаться, так и злорадствовать. Моя задача -- выбраться отсюда, так что любые действия -- только в пределах самообороны. И покрепче держаться за подаренного Судьбой спутника, ибо еще неизвестно, насколько терпимы и склонны к подозрительности те, кто почище и менее замешан во всяких непотребствах.