Которую пресек глухой удар и пол укрик-полухрип. Нехороший такой, многозначительный, весьма смахивающий на последний.
Проклиная решение отпустить единственного посланного Судьбой проводника и сотоварища, я кинулся вперед, вытаскивая тесак и готовясь к самому худшему. Скоро за поворотом замерцал свет, так что ошибиться и свернуть не туда стало невозможно. С оружием наготове я вылетел на освещенное место…
Инсургент был жив-живехонек и невредим, по крайней мере, на первый взгляд. Чего никак нельзя было сказать о втором гноме, который неподвижно лежал лицом вниз с торчащим из затылка острым стальным жалом. Оказывается, у моего попутчика имелось-таки оружие помимо мелкого хозяйственного ножичка -- до поры до времени спрятанный в бесчисленных одежках то ли топорик, то ли кайло, который малолетний заговорщик отнюдь не стремился обнаружить в моем присутствии.
Предосторожность законная, но заставляет слегка иначе смотреть на того, кто делит со мной путь и ночлег. Неизвестно, какие еще сюрпризы найдутся у него в запасе на крайний случай. Может, и страх перед магией, старательно демонстрируемый гномом, окажется не столь велик…
-- Он отказался уйти и пригрозил обернуться, -- пояснил инсургент извиняющимся тоном, чуть ли не со слезами в голосе. -- Иначе было нельзя…
Сразу видно -- мал еще, не привык убивать. Чужая смерть не требует оправдания. Особенно когда уже все сделано, и ничего не поправишь. Причем сделано так ловко, что даже рудничная лампа с капризным огоньком в медной сетке не опрокинулась -- вон как ровно стоит.
-- Ты клевец свой прибери, да карманы ему обшарь, -- ободрил я незадачливого, но подающего надежды убийцу.
Тот послушно выдернул острие из затылка трупа, обтер его о войлок нижнего пончо… и, чем-то щелкнув, снял железку с рукоятки. Сунул в поясную обойму рядом с полудюжиной других на любой случай, а рукоятку привесил рядом. Необычная конструкция, и сразу стало ясно, отчего раньше я не смог ее приметить -- сейчас, когда части порознь, не враз догадаешься об их назначении.
Обирать мертвеца гном не торопился. Побаивался, что ли -- хотя теперь-то уж чего бояться? Разве что…
-- Ты чего там о псалмах говорил? Самое время для них, -- в мои планы не входило пугать его еще больше, но тут лучше перестраховаться, чем дотянуть до реальных страхов. -- Первый мертвец часто встает неупокоенным.
-- Это не первый… -- инсургент уставился на меня поверх пыльных очковых линз отчаянно виноватыми глазами. -- И не последний! Меня никто не должен видеть, только слышать можно… Второй гейс такой!
Только истерики мне тут не хватало! Несообразность оправданий гнома заставила меня выпалить без всякой задней мысли:
-- Что, и меня тишком прирежешь, как буду не нужен?
Неожиданно малолетний устранитель всех свидетелей своего внезаконного существования успокоился и расслабился.
-- Ты не в счет! -- махнул он на меня рукой в драной перчатке без пальцев. -- Гейс касается только Любимых детей Матери. А вы, люди, тут вообще ни при чем, сами по себе…
Спасибо и на том, хотя попахивает от такого подхода каким-то смутно ощутимым высокомерием. Не похожим на эльфийское, но тем не менее весьма явно читаемым в таком вот обособлении рода человеческого. Да и себя подгорный народ титулованием не обидел -- в Любимые дети самовольно возвел.
Хотя, может, и не так уж самовольно. Если верить преданиям, то, удалившись от мира, Мать скрывается в жарких глубинах Подгорья. Таким образом, гномы на самом деле оказываются ближе прочих к Первофениксу если не духовно, то территориально. А то и взаправду, единственные из всех разумных рас, поддерживают общение хоть с одним из Породителей…
Эти неожиданные соображения отвлекли меня от происходящего. Меж тем инсургент, вняв моему совету, вполголоса читал над мертвецом какую-то из местных молитв, пестревшую упоминаниями Каменной Птицы, внучки ее Заабе Мудрой и еще целой орды загробных мамушек и нянюшек. Все они, по идее, должны были обеспечить покойному столь раздольную потузавесную жизнь, что у того не могло появиться даже мысли о неурочном возвращении в сей бренный мир.
Некоторые из обещанных благ ожидались столь специфического свойства, что вогнали бы в краску даже ГранМадам всея борделей моего родного Анарисса. Другие, напротив, отдавали такой дремучей невинностью, что могли соблазнить только младенца или окончательно впавшего в детство маразматика. Закончилось все, правда, на редкость реалистичным пожеланием не изведать любви хозяйки старшей луны. Называть отродье ненавистных эльфов Лунной Богиней у гнома, понятное дело, язык не повернулся.